Без обязательств (СИ), стр. 30
«С ним…»
Осознание, что мои чувства давно вышли из-под контроля, а жизнь несется к обрыву, рассеивается мурашками по спине чуть раньше, чем мы оба слышим отчетливый стук по стеклу.
Я резко отшатываюсь и замечаю Юльку.
Она стоит со стороны Кости. Окна машины тонированы в круг, но экспериментов я не проводила. Может быть… она все видела?
— Только ни о чем не думай, — говорит мне Громов.
С укушенной губой и в белой футболке, на которой есть отчетливые следы от моих тонального крема и туши. Возбужденный и взъерошенный.
— Боюсь, все и так понятно, — я панически качаю головой и пытаюсь хоть немного привести себя в порядок.
В поле зрения попадает мое обручальное кольцо. Кофту снимать некогда, да и… мне эгоистично хочется оставить ее себе. Пока я выскальзываю из машины, Костя открывает окно и выслушивает тараторящую Юльку.
— Кость, а я думаю, здесь ты или нет? Подкинешь меня до моих? Мама не берет трубку, а я волнуюсь за здоровье Ярика. Он со вчерашнего дня болеет.
— Подкину. Без проблем. — слышу, как Громов хрипло отвечает и откашливается.
Чтобы дойти до перекрытой «Ауди» мне приходится обойти капот джипа и встретиться лицом к лицу с Демидовой.
Ситуация максимально глупая.
Что я должна сделать?
Оправдываться за то, что сидела в машине? Если она не дура, то сложит два плюс два. Наш потрепанный вид, кофту, которую я несу на себе, и то, что происходит в джинсах Громова.
Я приветливо улыбаюсь Юле и убираю волосы за плечо, а она задевает взглядом мою правую ладонь и, нахмурившись, проходит мимо.
Увы… Делает это Демидова без малейшего намека на улыбку или приветливость.
Глава 28. Софья
Когда черный автомобиль Кости освобождает мне дорогу, а затем и вовсе уезжает со стоянки, чувствую небывалое облегчение и вставляю ключ в замок зажигания.
Руки вибрируют на руле, тело не слушается, но я со скоростью черепахи, сконцентрировавшись и собрав силу воли, добираюсь до дома.
У Ады выходной, поэтому на всех этажах выключен свет.
Направляюсь к лестнице мимо гостиной.
Мимолетом улавливаю аромат детства. Его практически нельзя разложить на отдельные ноты, по причине того, что самодостаточный. Весь целиком. Разве что… в нем чувствуются изысканные духи Жанны и привкус садового яблока.
Несмотря на то что я ребенок-миротворец, родившийся после семейного кризиса — перед тем, как забеременеть родители несколько месяцев не жили вместе, изредка встречаясь в здании суда, и мое искреннее нежелание воспринимать нянь в первые несколько лет — именно здесь мне всегда было хорошо.
В отличие от мамы.
У них были серьезные разногласия, порой доходящие до криков и скандалов. Говорят, так было всегда. Дед в свое время пошел против зятя, используя грязные методы. Папа ответил жестко. Мама — сделала единственный правильный выбор. Заняла сторону мужа.
До самой смерти они почти не общались.
Основное, чему научила меня эта драма: масштаб личности, конечно, хорошо, но есть и побочные действия. Он занимает чужие границы, наступает, завоевывает. Двум личностям сложно уживаться в одном периметре. Что уж говорить, когда каждый из нашей большой семьи что-то из себя представляет?
Вывод прост: во имя мира кто-то должен уметь уступать. Во имя семьи, чтобы не было поздно.
Дубовая лестница под моими ногами скрипит, а сердце заходится от вскрывающего внутренности страха, который я испытываю каждый раз, когда стучусь в дверь первой по коридору спальни.
— Привет! Если что, я дома… — натягиваю улыбку на лицо.
Застаю бабушку за чтением. Ночник горит неярким светом.
— Уже вернулась, Софья? — поправив очки в тонкой, золотой оправе и прическу, обманчиво бодро интересуется Жанна.
— Вернулась, — вздыхаю и прикрываю за собой дверь. — Ты уже приняла лекарства?
— Не все.
— А как же…
— С зеленых мутит — сил нет. Терпеть не могу это чувство, сразу беременности вспоминаю. У нас это, кстати, семейное. Полоскает так, что встать не можешь. Не буду их пить… — становится похожей на ребенка.
— Этот препарат противовоспалительный. Принимать его при твоем заболевании — жизненно необходимо. Я попробую его чем-то заменить, но, скорее всего, это побочное действие активного вещества, которое он содержит, то есть будет плюс минус то же самое.
— Ерунда это все. — переворачивает страницу.
Осматриваю огромную кровать и то, какой бледной кажется бабушка на фоне белого постельного белья и такого же шелкового пеньюара. Осознание, что что-то важное уходит безвозвратно, страшит и пугает.
Но только меня.
Потому что она заводит обычную полусветскую беседу:
— Софья.
— Что?
— Напомни мне, сказать Аде, чтобы она накрыла садовую мебель, убрала текстиль и приготовила все к зиме. Осень в этом году теплая, но что-то мне подсказывает — похолодает резко. А я не испытываю ни малейшего желания носиться весной по городу, подыскивая замену.
— Хорошо. Я напомню тебе за завтраком. — направляюсь к ней.
Дрожащей рукой убирает книгу в сторону.
— Нам и так хватит работы с фасадом. — шумно, с просвистом вздыхает. — Я уже договорилась со строителями, они начнут работу в начале мая. Надеюсь, погода не подведет.
— Будем надеяться, что не подведет.
— Вот и отлично. Я просто мечтаю вновь увидеть стены этого дома и его колонны белоснежными, как раньше при Альберте. — уверенно произносит.
Сколько себя помню, она всегда была такой. Хрупкой, но с несгибаемым внутренним стержнем, не сдающейся обстоятельствам и поразительным умением уступать.
Дед был жестким человеком, но Жанна его любила и своей любовью смягчала как могла.
Это было искренне и по-настоящему. Честно и преданно. Жаль, что мама этого так до конца и не поняла.
— У тебя новый стиль, дорогая? — бабушка обращает внимание на кофту Кости. — Очень благородный цвет. Свободный крой сейчас, конечно, в моде, но на мой взгляд он сильно переоценен. Попробуй обратить внимание на приталенные силуэты, Софья. С нашим высоким ростом они более актуальны.
— Хорошо, — я мягко улыбаюсь и сажусь на краешек кровати. — Это не моя. Друг Вани увидел, что я забыла верхнюю одежду и любезно предложил свою помощь.
— Какой галантный у нашего Вани друг. Мужчина должен оставаться мужчиной всегда. Даже если перед ним не его женщина.
— Не его…
— А что же ты так рано?
— Устала… — я как-то нервно улыбаюсь и обнимаю сухую, морщинистую ладонь.
— Ну тогда иди. Отдыхай.
— Пойду принесу тебе воду с лимоном, а ты пообещай, что примешь назначенный Дмитрием Владимировичем препарат.
Она выглядит крайне недовольной, но своего я добиваюсь.
А потом наконец-то иду в комнату и опускаюсь на кровать, не раздеваясь и пряча лицо в высоком вороте толстовки. Губы все еще горят от поцелуев, как и мое уязвленное чувство собственного достоинства.
Сегодня я сломлена тем, как смотрится наша связь для окружающих.
Как что-то постыдное и мерзкое.
Телефон вибрирует. Я тянусь за ним к сумке и читаю уведомление.
«С Юлей я поговорил. Все в порядке. Ты как?»
Захожу в мессенджер и печатаю ответ.
«Пока не поняла»
«Ясно. Сделаешь мне одолжение, док?»
«???»
«Ты сейчас успокоишься и перестанешь думать о том, что случилось»
Я горько усмехаюсь. Даже странно, как он всего за несколько недель раскусил мою излюбленную манеру накручивать себя до угнетенного состояния.
«Это так не работает, Костя… Невозможно заставить себя о чем-то не думать»
— Или о ком-то… — добавляю тихо и опускаюсь на подушку.
С тех пор как мы разминулись с Демидовой, прошло около двух часов. И теперь — после спокойного разговора с бабушкой — я в принятии. Обратно ведь уже не отмотаешь.
«Юля не из болтливых. Тем более, когда дело касается семьи»
Я печатаю ответ.
Стираю и вновь набираю один текст.