"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1334
Я снова перевожу взгляд на Каина.
Он ждет. Не давит. Не торопит. Просто стоит рядом с этой своей спокойной уверенностью, от которой мне всегда труднее всего сопротивляться.
— Хорошо, — сдаюсь я наконец. — Но потом не жалуйся.
Он берет мою руку в свою, другой ладонью уверенно ведет меня ближе, и в следующий миг я уже стою вплотную к нему. Мои пальцы сначала слишком напряженно цепляются за его плечо, и я сама замечаю, как деревянно держусь.
— Расслабься, — произносит он, крепче сжимая мою талию. — Это не бой.
— Ты бы удивился, как сейчас с этим спорит мое тело.
Он тихо выдыхает что-то похожее на смех, потом двигается первым, медленно и так мягко, что я не замечаю самого начала.
— Смотри на меня, — говорит он. — Не на ноги. Не на гостей. Только на меня.
— Это коварный совет.
— Почему?
— Потому что, если я буду смотреть только на тебя, я вообще забуду, что должна делать.
В этот момент он делает еще один плавный шаг, ведя меня за собой, и я, сама не ожидая, двигаюсь следом. Потом еще раз. И еще. Медленно и без спешки, будто он действительно заранее просчитал, как подстроить свой ритм под мою неуверенность.
Я всматриваюсь в его лицо, стараясь удержаться именно на нем, как он и велел. На линии губ, на спокойном взгляде, на той внимательности, с которой он следит за мной. Музыка рояля под пальцами Адариса становится глубже, а виель Эларии уводит мелодию выше.
— Вот так, — произносит Каин, когда я в очередной раз двигаюсь вместе с ним без ошибки. — Видишь? Ты уже танцуешь.
Я смотрю на спокойную собранность его лица, на ту уверенность, с которой он держит меня, и именно от этого внутри снова поднимается мысль, слишком важная, чтобы отложить ее на потом.
— Каин... я... — начинаю я, чувствуя, как слова цепляются друг за друга от самой их серьезности. — Ты уверен, что хочешь этого?
Он смотрит на меня внимательнее, сразу понимая, что речь уже не о танце.
— Ты об обряде слияния? О том, чтобы слиться с твоей душой, телом и кровью окончательно?
Я едва заметно киваю.
— Да.
— Я даже не сомневаюсь.
— После этого я перестану ощущать других так, как ощущаю сейчас. Я стану полностью зависеть от тебя, пока Рогнар не разберется и пока я не научусь жить собственным имфирионом. Если вообще научусь. Это уже не просто клятва, Каин. Не просто связь, которую можно носить как красивый знак. Это будет очень глубоко. Слишком глубоко. И я не хочу, чтобы ты шел на это, не понимая, что именно выбираешь.
— Тут даже не нужно сомневаться. Если речь идет о том, чтобы разорвать твою связь с Мирель.
— Каин...
— Нет, послушай меня, — произносит он уже тише, но так, что я сразу замолкаю. — Ты говоришь об этом так, будто предлагаешь мне жертву, которую я должен долго обдумывать, взвешивать и, возможно, великодушно принять. Но для меня все гораздо проще. Пока в тебе живет нить, которая ведет к Мирель, ты не свободна. Пока твоя жизнь зависит от ее дыхания, я не смогу считать, что ты в безопасности. И если есть способ вырвать тебя из этого окончательно, я не стану колебаться только потому, что эта связь пройдет через меня.
— Но ты не знаешь, как это изменит тебя, — шепчу я. — Не знаешь, что будет потом. Может быть, ты тоже начнешь чувствовать иначе. Может быть, тебе станет тяжелее. Может быть, ты...
— Может быть, — спокойно перебивает он. — Но я все равно пойду на это. Селина, я уже выбрал тебя однажды там, где цена была выше любой нынешней неопределенности. И выбрал бы снова. Неужели ты правда думаешь, что теперь я начну отступать из-за страха перед тем, что наша связь станет еще теснее?
— Ты говоришь так, будто это совсем тебя не пугает, — шепчу я.
— Меня пугает только мысль, что я мог бы оставить тебя в этой связи еще хоть на один день дольше, чем нужно. Все остальное я переживу.
Я больше ничего не говорю. Только смотрю на мягкий вечерний свет у него на лице, на ту спокойную силу, с которой он держит меня рядом, и понимаю, что мне уже не нужно искать в этом дне никаких особых слов. Все главное давно сказано.
Музыка все еще льется над садом, рояль звучит глубже, виель ведет мелодию тоньше, а вокруг нас смеются, говорят, поднимают кубки. Теоден что-то слишком громко объясняет Алерику, Эрис качает головой, Лина прячет улыбку, когда снова ловит на себе взгляд Ривена.
Я успеваю охватить все это одним взглядом, и в груди становится так полно и тихо, что мне почти трудно дышать.
— Пойдем, — произносит Каин.
Я поднимаю на него глаза.
— Уже?
На его губах появляется та самая улыбка, от которой у меня каждый раз слабеют колени.
— У нас есть не завершенное дело, помнишь?
Я тихо улыбаюсь и вкладываю пальцы в его ладонь.
Мы уходим, не привлекая к себе лишнего внимания, просто медленно выскальзываем из круга света, музыки и голосов. Каин держит меня, будто в этом мире действительно нет ничего естественнее, чем я рядом с ним. И в этот миг я знаю наверняка: ледяной иней больше не властен над моим сердцем. Потому что холод бессилен там, где жива любовь.
Эпилог
Эпилог
Не было животворнее эпохи, чем та, что пришла после великого излома, когда мир, переживший восстания, мор и старые долги крови, наконец решился измениться. Не было труднее времени для тех, кому выпало жить на рубеже старого и нового порядка, потому что именно им пришлось нести на себе тяжесть чужих ошибок, разгребать пепел древней лжи и учиться смотреть друг на друга без страха. И все же именно эта эпоха, столь хрупкая в начале и столь упрямая в своем становлении, стала для Альверонда временем, когда легенды впервые перестали служить оправданием жестокости и превратились в память о правде.
О короле Каине Эрдане в поздних летописях писали прежде всего, как о правителе, который не ограничился браком с эридой и красивыми словами о мире, но действительно вернул эридам место рядом с людьми, поставив их наравне с прочими народами Альверонда. Исполняя обещание, данное когда-то в самые темные дни, он объездил города, и в каждом говорил одну и ту же правду о прошлом. Для многих это стало потрясением, для иных — унижением, для некоторых — поводом к гневу, но король не отступил и не смягчил ни одного слова, ибо считал, что мир, построенный на полуправде, неизбежно снова приведет к крови. И потому именно его запомнили не только как сильного государя, но как человека, выполнившего свое обещание до конца и сделавшего правду основанием новой эпохи.
О королеве Селине писали особенно много, ибо даже в поздние годы не находилось человека, способного смотреть на нее равнодушно. Как королева она не осталась молчаливым знаком мира между двумя народами, но быстро стала его живой опорой. Именно при ней в Веларроне появились первые открытые дома примирения для людей и эридов, первые общие лечебницы, и первые новые своды закона, защищавшие эридов как подданных. Она много ездила по городам и окраинам, являясь туда, где еще жили суеверие, обида и недоверие, и одним своим спокойным присутствием делала для нового порядка больше, чем иные советники долгими речами. А когда через два года после свадьбы королева родила наследника, весь Альверонд замер, ибо многие с тревогой ждали, каким окажется дитя союза эриды и человека, не станет ли оно новым знамением беды или новым чудом, которого мир не сумеет принять. Но младенец родился человеком, и лишь глаза его с первого дня сияли редкой, невозможной красотой — чистым аметистовым светом, унаследованным от матери. И даже самые суеверные смолкали, глядя на него, словно сама новая эпоха положила им на руки зримое доказательство того, что жизнь способна соединять то, что веками казалось несовместимым.
Ривен, тот самый беловолосый насмешник, о котором в народе ходило немало историй, остался в летописях фигурой почти легендарной еще при жизни. По воле короны он был назначен связующим между Луциором и Веларроном, к ужасу советников, к восторгу солдат и к постоянному внутреннему раздражению тех, кто считал, что дипломатия требует скучного лица и сдержанного языка. Но, как ни пытались его представить то грубияном, то дикарем, то неудобным героем, все записи сходятся в одном: именно он понимал обе стороны слишком хорошо, чтобы дать им снова скатиться в привычную взаимную ненависть. Позже в придворных записях рядом с именем Ривена все чаще стало появляться и другое имя — Лины Верн, сперва как имя служанки при королеве Селине, а затем уже как имя его супруги.