"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1280

Окно уже заменили, дверь заперта, и я уже наизусть знаю звук этого замка, когда Каин закрывает ее с той стороны. Он оставил меня здесь, ничего не объясняя, и я до сих пор не понимаю, что именно это значит — попытка удержать меня рядом или защитить от того, что может войти сюда без него? Каин пропадает уже третьи сутки, а я все это время сижу здесь, перебирая в голове одни и те же мысли, не находя им ни конца, ни облегчения.

Он отдал жалость.

Я все еще перекатываю это слово внутри, как острый осколок, и каждый раз ранюсь об него, потому что его любовь ко мне, которую он выбрал вместо жалости, теперь стала какой-то черной. Он удерживает меня рядом, называя это защитой, ранит любого, кто посмеет приблизиться или посмотреть не тем взглядом. Меня раздражает это его спокойное право распоряжаться мной, и в то же время я тянусь к нему так же сильно, как раньше, может быть, даже сильнее. Внутри меня есть что-то, что откликается на эту силу. И я не знаю, как быть рядом с человеком, которого люблю всем сердцем, если часть этого сердца теперь боится того, во что его превратили.

Я закрываю глаза, прижимаясь виском к холодному стеклу.

Для чего все это было.

Ради чего?

Чтобы я вернулась и увидела Луциор таким? Клетки в конюшне. Людей за прутьями. Мирель с ее новым порядком. Каина, который говорит о Веларроне как о вещи, которую заберет обратно. Себя, ожившую ценой, которая уже не вернется назад. Если бы я осталась за Гранью, он был бы другим. Живым в реальном мире, рядом с моим мертвым телом. Я не знаю, легче ли это. Только одно знаю слишком ясно, от чего хочется зажмуриться. Если бы мне дали выбор, зная все заранее, я все равно захотела бы к нему. Даже теперь. Даже к такому.

От этой мысли становится тошно, потому что она унижает своей честностью.

Тишина в доме ломается, как только Каин входит вместе с потоком холодного воздуха, который врывается в дом следом за ним. Он закрывает за собой дверь, стряхивая с плеч снег, его волосы мокрые и блестят от растаявших снежинок. На мгновение он останавливается посреди комнаты, с порога чувствуя, что я думаю о нем, что весь этот дом уже наполнен моим напряжением.

— Не смотри на меня так, — произносит он.

— Как?

Каин проходит мимо меня, снимая перчатки на ходу и бросая их на стол.

— Так, словно вынуждена меня терпеть.

Я коротко выдыхаю, потому что это было бы смешно, если бы не было так больно, и отворачиваюсь к окну лишь на миг, глядя на темные силуэты гор вдалеке.

— А как мне еще на тебя смотреть, Каин. Как раньше не выходит, делать вид, что ничего не случилось, тоже, и если ты ждешь, что я просто сяду напротив, улыбнусь тебе и притворюсь, что все по-прежнему, то этого не будет.

Он ничего не отвечает, только проходит мимо меня, направляясь в ванную. Отсюда я отчетливо вижу, как он проверяет воду в каменной чаше, которую приказал набрать еще утром, приседает у очага, коротким движением сдвигая решетку, и, взяв сухие поленья, укладывает их одно к другому. В следующую секунду слышится щелчок кремня, языки пламени вспыхивают в сухих щепках, рыжие отблески скользят по его лицу, выхватывая из полутени резкую линию скул, и ложатся теплым отблеском на черную ткань рубашки.

Наконец он закрывает створку, где огонь уже разгорелся достаточно сильно, и только после этого возвращается обратно в комнату.

— Что ты хочешь от меня, Селина? — спрашивает он устало. — Чтобы я сожалел о выборе? Не могу. Чтобы стал прежним? Я бы и сам предпочел, чтобы ты видела меня таким, каким знала, но у меня нет этой роскоши. Есть только то, что осталось, и то, что осталось все еще любит тебя. Этого мало?

От его усталого голоса у меня снова сжимается то странное место в груди. Я злюсь на себя за это, потому что должна бы думать только о том, каким опасным он стал, но вместо этого на короткий миг вижу не короля, не человека без жалости, а Каина, который стоит передо мной с обломками себя в руках и спрашивает, достаточно ли их, чтобы я осталась.

Я долго смотрю на него, потом опускаю взгляд на свои руки, лежащие на коленях, и понимаю, что пальцы у меня давно тесно сплелись, держась саму за себя, чтобы не рассыпаться.

— Не мало, — говорю я, качнув головой. — Именно в этом и беда. Это слишком много, Каин. Твоя любовь ко мне теперь как обнаженный клинок. Ты готов не руками, а стенами закрыть меня от мира и я не знаю, где в этом месте мне стоять рядом с тобой, чтобы не стать пленницей этой любви.

Каин подходит ко мне и опускается на одно колено передо мной, так что наши глаза оказываются почти на одном уровне.

— Я не хочу, чтобы ты меня боялась, Селина, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — И не хочу, чтобы ты меня терпела. Мне не нужна покорность, если в ней будет хоть капля холода, с которым ты сейчас сидишь передо мной, заранее готовая защищаться. Я люблю тебя не меньше, чем раньше, и не хуже, и не слабее, а так же, слышишь? Так же.

Нет.

Сразу проносится у меня в голове.

Не так же, Каин.

— То, что случилось, ничего не меняет, — продолжает он. — Все будет как прежде.

Нет.

Не будет.

— Ты привыкнешь. Научишься жить рядом со мной. Перестанешь ждать от меня худшего. Со временем тебе станет легче, а я сделаю так, чтобы тебе не было тревожно рядом со мной.

После этих слов он поднимает руку и кладет ладонь мне на грудь, прямо на сердце, которое резко вздрагивает в ледяных тисках от его прикосновения.

— Я растоплю этот лед, Селина, — говорит он еле слышно. — Ты снова почувствуешь тепло. А если во мне больше нет того, чем можно тебя согреть, я найду хоть что-нибудь. Даже если мне придется отдать последнее, что во мне осталось.

Я смотрю на него и не могу ответить сразу, потому что комок в груди становится плотнее, мешая вдохнуть. Его ладонь лежит у меня на груди, и от этого прикосновения меня вдруг резко уносит назад, туда, где снег был черным от грязи и крови, где воздух рвался от крика, стали и дыма, где я впервые почувствовала, как под ребрами сердце больно дернулось и ударило. Тогда вместе с этим ударом в меня хлынуло все сразу: боль, тоска, сожаление, ужас потери такой силы, что она рвала тело изнутри. И эти чувства, усиленные мной, хлынули по всем сразу, превращая сражение в бойню. Я до сих пор помню лица, искаженные тем, что я в них невольно вбила, помню, как люди падали, кричали, хватались за голову, как их собственная боль множилась моей, шла кругами, накрывая всех, и Каина тоже.

Сердце под его ладонью снова содрогается, и я в панике зажмуриваюсь, приказывая ему замереть, не просыпаться сильнее, чем уже проснулось. Нет. Не надо. Пусть лучше лежит в своей ледяной тишине, пусть остается полумертвым, потому что я не смогу пережить еще раз тот миг, в котором любовь превратилась в смерть и унесла Каина у меня на глазах.

— Помнишь ту ночь на острове Свода, — произносит он, вырывая меня из тревожных мыслей.

Его пальцы скользят по моей талии, потом опускаются ниже к бедру.

— Я слышал, как ты плескалась в той каменной чаше, и представлял тебя в своей голове. Как ты лежишь там в теплой воде, уставшая, напряженная после дороги, делая вид, что тебе все равно, хотя тебе никогда не было все равно так сильно, как ты хотела показать.

Его руки находят завязки на груди моей сорочки и медленно тянут их, одну за другой, ослабляя ткань. Она сползает ниже, и я вздрагиваю, когда холод его пальцев, все еще хранящих мороз улицы, касается открывшейся кожи.

— Тогда я считал тебя женственнее любой человеческой женщины, которую знал, несмотря на то что ты эрида. И сейчас так считаю, Селина.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю, и голос мой предательски слабеет, когда его губы касаются моей шеи.

— Потому что ты дрожишь, — шепчет он мне в ухо, проводя пальцами по моей щеке, задерживаясь у виска. — Потому что ты опять сидишь передо мной, вся в страхе и в боли, а я больше не хочу разговаривать с тобой только через этот ужас. Если ты и будешь дрожать в моих руках, то не от страха.