"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1277

— Его нет.

— Каин.

— Селина, ее нельзя вернуть.

— Почему?

— Потому что это уже не отдельное чувство. Мирель влила его в твое тело. Оно слилось с тобой. С этим шрамом, с твоим сердцем, с той силой, которая держит тебя здесь.

Несколько мгновений я просто смотрю, опуская ладонь на грудь, будто могу нащупать под кожей чувство Каина и отделить его от себя, вернуть туда, откуда оно пришло. Но под пальцами только шрам, и где-то глубже замерзшее сердце, которое снова молчит после единственного слабого удара. Мне невыносимо от мысли, что ему пришлось пожертвовать частью себя, вырвать из собственной души жалость, только чтобы вытащить меня обратно из ледяной смерти.

Каин ставит ковш на место.

— Хватит, — произносит он. — Ты снова замерзла.

Он наклоняется, подхватывает меня под руки и помогает подняться. Уже остывшая вода стекает по коже, волосы липнут к спине, сорванная сорочка остается где-то на полу, ненужная и жалкая. Я делаю шаг из каменной чаши, и Каин сразу заворачивает меня в полотенце. Плотная ткань ложится вокруг груди и бедер, и Каин задерживает руки у моих боков чуть дольше, чем нужно. Его взгляд скользит по моему лицу, спускается к шраму, скрытому под полотенцем, потом снова поднимается к глазам.

— Держишься?

— Да.

Каин не верит, но кивает. Потом подхватывает меня на руки, уже без резкости, и несет в спальню. Он вносит меня в комнату, опускает на край постели, поправляя подушки за моей спиной, и садится рядом, устраиваясь так близко, что тепло его тела сразу обволакивает меня сквозь тонкое полотенце.

— Я скучал по тебе, — произносит он хрипло, прижимаясь губами к моему виску, и эти слова, произнесенные ровным, лишенным прежней теплоты голосом, все равно отзываются внутри меня дрожью. — Каждую секунду за Гранью. Каждую минуту, пока ты лежала там, в ледяной воде. И больше я тебя никому не отдам.

Он говорит это, уже обхватывая меня за талию, собственнически притягивая к себе, укладывая нас обоих в постель так, что мое тело оказывается плотно прижато к его груди. Полотенце сползает с плеч, но он не дает мне отстраниться, накрывая нас одеялом одним движением и фиксируя меня в своих объятиях.

Я лежу, прижатая к нему всем телом, вдыхая знакомый запах его кожи, и позволяю этому объятию поглотить меня целиком, потому что в этот момент нет ничего важнее его рук, его дыхания у моего уха и тех слов, которые он произнес, даже если они теперь звучат как приговор.

Глава 21

Селина

Я открываю глаза, возвращаясь из тяжелого сна, и первым делом замечаю пустоту рядом с собой. Рука скользит по постели, но пальцы находят лишь холодную ткань простыни, еще хранящую легкий отпечаток его тела.

Каина нет.

Тишина в доме стоит такая густая и неподвижная, что я прислушиваюсь к ней, ожидая услышать хотя бы отдаленный звук шагов или низкий голос, отдающий приказы в коридоре. Ничего. Только слабое потрескивание остатков углей в камине да приглушенный шорох снега за окном.

Я сажусь, оглядывая комнату, где все осталось точно так же, как вчера вечером, и понимаю, что Каин ушел, не разбудив меня. И если раньше я бы подумала, что он просто не хочет тревожить мой сон, то теперь, зная, кем он стал, я понимаю совсем другое. Каин ушел, потому что посчитал это неважным. Потому что в его новой реальности мое пробуждение, мое беспокойство и мое право знать, где он находится, уже не требуют объяснений. И все это потому, что Мирель вырвала из него жалость, оставив вместо нее лишь одержимость мной. Эзар умер, а эта эрида заняла его место и каким-то образом сумела вернуть меня к жизни. Такого не бывает. Ни один эрид не мог так отчетливо отделить чужое чувство, чтобы передать его другому, не смешивая с собственным имфирионом. Если она проделала это с Каином, забрав у него чувство и влив его в меня, значит, должна суметь сделать и обратное. Должна.

Я решительно поднимаюсь, еще покачиваясь от слабости, но внутри уже поднимается знакомая упрямая сила. Подхожу к большому деревянному сундуку у стены, откидываю тяжелую крышку и нахожу там теплые вещи, сложенные аккуратными стопками. Вытаскиваю и надеваю плотные серые брюки с меховой подкладкой, потом шерстяную темно-синюю тунику с высоким воротом. Нахожу в сундуке кожаный пояс и при виде него, невольно всплывают воспоминания. Когда-то я выменяла у Карда за пару фриалов полоску оленьей кожи. Пояс сделала сама, отец был кожевником и я часто наблюдала, как он работал в мастерской. Ремень получился не таким, какие делал отец, но вполне пригодным. Я натягиваю его поверх туники, затягиваю пряжку потуже, чтобы держал тепло и не мешал двигаться. Сверху накидываю тяжелый плащ с густым волчьим мехом. Обуваю высокие сапоги до колена и крепко шнурую их.

Бросаю последний взгляд на пустую постель и выхожу из спальни в коридор, направляясь прямо к двери. Подхожу, дергаю за ручку, но та не поддается.

Я дергаю сильнее.

Потом еще раз.

Дерево только глухо вздрагивает в ответ.

Несколько секунд я просто стою, не веря в настолько человеческую по своей нелепости мысль, которая приходит мне в голову первой. Каин… запер меня? Я снова дергаю ручку, уже с силой, упираясь плечом. Дверь едва заметно подается, но не открывается.

— Да ты совсем голову потерял, — тихо произношу я, сжимая челюсть и отступая от двери.

Я поворачиваюсь к окну, и уже по дороге успеваю подумать, что ладно, дверь для дураков, окно для упрямых, а я, к несчастью для него, никогда не была удобной пленницей. Отодвигаю штору, берусь за створку, тяну вверх, потом в сторону, потом сильнее, но рама даже не шевелится.

— Нет, не может быть, — выдыхаю я с нервным смешком.

Наклоняюсь ближе, вглядываясь наружу, и только тогда замечаю в деревянной раме с внешней стороны вбитые гвозди. Несколько мгновений я просто смотрю сквозь толстое стекло на заснеженный двор, и понимаю, что клетка, которую Каин выстроил вокруг меня, уже захлопнулась окончательно.

— Это уже не смешно. Это уже очень странно. — говорю я, отходя на шаг.

Быстро осматриваю комнату и сразу замечаю тяжелый бронзовый подсвечник на столе у стены. Каин правда думал, что это меня остановит? Правда решил, что если запереть дверь и заколотить раму, я сяду на постель, сложу руки и стану ждать, пока он вернется?

— Нет уж, — произношу я, уверенно беря подсвечник в руку.

Тяжелая бронза врезается в стекло с сухим треском, по комнате разлетаются осколки, холодный воздух тут же врывается внутрь. Я смахиваю с подоконника крупные стеклянные зубья, упираюсь ладонями в дерево и, подтянувшись, перелезаю наружу. На миг останавливаюсь, прислушиваясь к себе. Где-то глубоко внутри, теперь тянется тонкая, живая нить, пульсирующая теплом. Нить, ведущая к Каину. Закрыв глаза и сосредоточившись, ясно чувствую направление — он находится где-то у озера, в той самой стороне, где когда-то произошла наша последняя встреча с Эзаром.

С ним я обязательно поговорю, но позже. Когда смогу смотреть ему в глаза, не дрожа от злости и боли. А сейчас мне нужна Мирель.

Большинство эридов, встречающихся мне по пути, уже явно знают о моем возвращении. Никто не останавливается и не выказывает открытого удивления. Вместо этого они настороженно обходят меня стороной, и в каждом из них сквозит напряжение и враждебность. Для них я все еще предательница, вернувшаяся из мертвых, и это возвращение явно не принесло им радости.

Направляясь к дому Эзара, который теперь, судя по всему, принадлежит Мирель, я сворачиваю за угол старой каменной постройки и вдруг замираю, прижавшись спиной к стене. Из конюшни, расположенной неподалеку, выходит фигура Карда, а следом за ним Тарен, дергающий плечом, будто только что таскал что-то тяжелое.

— Неплохая вышла охота. Мирель будет довольна, если эти не передохнут раньше времени. — бросает Кард своим хриплым голосом.

Тарен только коротко хмыкает.

Они проходят мимо моего укрытия, пока я стою, прижавшись спиной к холодному камню, и первое, что приходит в голову, что Кард должно быть, уже успел побывать с утра в Запредельном лесу, и снял с ловушек какую-нибудь косулю или кабана. Но уже в следующую секунду мысль спотыкается. Почему тогда они вышли из конюшни? Кард терпеть не может лошадей после того случая с кобылой, которая когда-то лягнула его так, что он потом неделю ходил с перекошенным лицом. Тогда он пообещал собственноручно пустить на ремни любую тварь с копытами.