"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1262
Эзар Дарр.
Меня пробирает такая ярость, что она на миг заглушает даже страх задохнуться. Я хватаю его пальцы, пытаюсь разжать, но они сведены холодом. Легкие уже горят. В голове шумит. Перед глазами начинает темнеть еще сильнее. Я дергаю раз, второй, без толку, потом упираюсь коленом в дно, вцепляюсь обеими руками в его запястье и, вложив в это движение все, что во мне осталось, резко выворачиваю.
Пальцы поддаются не сразу. Сначала один. Потом еще. Его хватка ослабевает, и в этот момент я почти рычу в воду от злости и отчаяния. Еще одно резкое движение — и рука Эзара соскальзывает с ее запястья.
Селина свободна.
Воздуха почти нет. В груди уже не жжение, а настоящая, режущая агония, тело само рвется вверх, но я заставляю себя не отпустить ее. Быстро, вслепую, судорожно отвязываю веревку от своей талии. Пальцы не слушаются. Узел цепляется. Кажется, я сейчас просто захлебнусь здесь, рядом с ней, после всего пути, после всего льда, после всех ударов, но вдруг веревка поддается. Я обвиваю ее вокруг тела Селины, затягиваю как могу, потом дергаю изо всех сил раз, второй, третий, подавая сигнал наверх.
И только после этого, в последний момент, когда перед глазами уже начинает вспыхивать темный свет, отпускаю ее.
Глава 15
Элария
Сегодня уже шестой день, как я живу в доме Рогнара Мара, и за это время так и не поняла, как именно мне к нему относиться, потому что он до обиды вежлив со мной. И в то же время в его доме слишком много вещей, рядом с которыми невозможно забыть, кем он был и чем занимался. Иногда я нахожу на дальних полках инструменты, назначение которых не хочу угадывать, иногда взгляд цепляется за темные пятна на старом дереве, за крюки, за стеклянные сосуды с мутными остатками чего-то, о чем лучше не думать. Алхимик смотрит на меня странно, как человек, который давно привык желать знаний сильнее, чем бояться последствий, и все же теперь сам не до конца уверен, что делать с тем, что сидит у него за столом и дышит рядом.
Сейчас он сидит у окна и работает над дневником, бережно положив его перед собой. Некоторые страницы в книге толще других, потому что между ними аккуратно вшиты и приклеены высушенные растения, расплющенные временем до хрупких теней. И я уже несколько раз замечаю, как Рогнар задерживает на них взгляд дольше, чем на тексте. Он осторожно касается их кончиком ножа или деревянной палочкой, наклоняется ниже, щурится с маниакальной жадностью. Иногда он даже забывает, что я в комнате, и что-то бормочет себе под нос про структуру лепестка, про сохранность ткани, про то, что такого вида не помнит ни в одном известном ему травнике.
Я сижу напротив и смотрю то на него, то на комнату, в которой провожу уже шестой день, и чем дольше здесь нахожусь, тем сильнее чувствую досаду, потому что ответ все еще не пришел, а время уходит. Мы уже понимаем достаточно, чтобы это не утешало. Дневник принадлежал Веране. Эриде, жившей в Талмире, и чем дальше Рогнар продвигается, тем яснее становится, что Талмир — это и есть место, которое ныне является Луциором. В записях Вераны нет ничего из того, что я ожидала увидеть, никакой великой тайны, никакого древнего знания о природе эридов, никакого откровения, объясняющего, кем мы были до людей. Она пишет о том, как ходит к озеру стирать одежду, как злится на Элиара — своего эрида, который ушел рано утром за травами и пришел поздно вечером. Временами, слушая переведенные отрывки, я ловлю себя на мысли, что, если бы не имена и не знание, кто именно это писал, я бы решила, что передо мной дневник обычной человеческой девушки, живущей тихой, понятной жизнью среди своих.
— Ничего нового. И, главное, ничего из того, что ты хочешь здесь найти, — в очередной раз говорит Рогнар, не отрывая взгляда от страницы, и голос у него такой же сухой, как шуршание старой бумаги.
Я долго молчу, глядя на его склоненную голову, на седые волосы, на тонкие пальцы, которыми он придерживает угол страницы, чтобы не повредить приклеенный к ней стебель.
— А может быть, есть, и вы просто не говорите мне? — спрашиваю с подозрением.
— У меня нет причин тебе лгать, — отвечает он, поднимая на меня взгляд. — Если бы здесь было что-то похожее на ключ, я бы сказал. Поверь, меня это интересует не меньше, чем тебя.
— Хотите сказать, — спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, — что этот дневник, который так тщательно сохранился за тысячу лет, описывает просто жизнь какой-то обычной эриды, и больше ничего? Ни тайны, ни объяснения, ни хотя бы намека?
— Именно это я и говорю. Перед нами не трактат и не хроника. Это личные записи. А ты, эрида, ждешь ответа, потому что смотришь на это как на источник знания. Верана не писала его для того, чтобы давать ответы. Она писала, чтобы сохранить то, что для нее имело значение. И, судя по всему, это были не великие истины, а вещи куда более простые.
Он снова опускает взгляд к странице, проводя по строкам кончиком пальца.
— Но это не тот ответ, который ты хочешь услышать.
— Ответ… — повторяю я тихо, отводя взгляд к окну, где тусклый солнечный свет ложится на подоконник.
Я уже иногда начинаю жалеть, что потратила столько времени, сидя здесь, вместо того чтобы быть с Адарисом и хотя бы знать, где он и что с ним происходит. Пять дней подряд я питалась только тем имфирионом, что носила с собой во фриалах, расходуя его куда бережнее, чем обычно. И этот запас исчерпался. Сегодня Рогнар должен дать мне свой запас, потому что мы договорились об этом еще в первую ночь. И все же до самого этого утра я надеялась, что этот момент не наступит так быстро. В комнате у дальней стены, среди книг, стоит низкий ящик, который он открывает только сам. Там слишком много бутылочек. Узкие, широкие, прозрачные, темные, почти бесцветные и те, в которых серебристое мерцание видно даже сквозь толстое стекло. Я каждый раз отвожу взгляд, потому что боюсь додумать до конца, откуда у него столько, чей это имфирион, сколько эридов стояло за этим аккуратным запасом, и чем дольше я живу у него под крышей, тем отвратительнее мне мысль, что сегодня мне придется принять от него именно это.
Рогнар, должно быть, замечает, куда я смотрю, потому что вдруг закрывает книгу, аккуратно сдвигая ее в сторону, и поднимается со своего места. Он идет к дальней стене и открывает тот самый низкий ящик, к которому я стараюсь не приглядываться слишком долго.
Дерево тихо скрипит. Внутри блеск стекла ловит тусклый свет из окна. Алхимик перебирает бутылочки, с той же осторожностью, с какой до этого перелистывал страницы, задерживаясь на каждой на долю секунды. Потом выбирает одну, узкую, с бледным серебристым отблеском внутри, и закрывает ящик.
Оборачиваясь, он на мгновение задерживает взгляд на колбе, потом подходит ко мне и останавливается на расстоянии вытянутой руки.
— Должно быть, ты все это время задаешься вопросом, откуда у меня столько имфириона, — произносит он, протягивая ее мне, будто это что-то хрупкое и важное, а не то, что у меня вызывает отвращение.
— Задаюсь. Но знать не хочу, — отвечаю я, принимая колбу и осторожно откупоривая крышку.
Рогнар поднимает на меня взгляд поверх стекла, и в глазах его мелькает что-то трудно различимое, не то насмешка, не то уважение к этой границе, которую я сама для себя сейчас ставлю.
— Разумно, — отвечает он. — Не всякое знание стоит того, чтобы его нести.
— Вы все равно не захотите рассказывать, так зачем спрашивать?
— Возможно, и это тоже.
Я подношу колбу к губам, позволяя имфириону медленно пройти внутрь, и знакомый холодок, сразу растекающийся по телу, возвращает ясность мысли, но не облегчение. Рогнар уже отворачивается обратно к столу, давая понять, что разговор на этом исчерпан, и мне вдруг становится приятно от того, как легко мы оба принимаем это молчание, будто оно давно стало частью нашего временного, вынужденного сосуществования. Он не лезет ко мне с объяснениями, я не задаю вопросов, на которые боюсь услышать ответ, и в этой сдержанности слишком много вежливости для нас, человека и эриды, которые по всем законам должны были бы ненавидеть друг друга открыто.