"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1197

Адарис мягко касается моих волос, пальцы медленно собирают прядь, заправляя за ухо, будто это часть самой истории. Я чувствую, как тепло его ладони скользит по моей скуле. Кожа горит под этим прикосновением, несмотря на то что еще минуту назад ветер пробирал до костей.

— И однажды… он увидел прекрасную девушку, — продолжает он, не отводя взгляда от моих глаз, его голос понижается до шепота, обволакивая меня, как теплый туман. — Она не побоялась подойти ближе, не отступая от шипов, которые он отрастил вокруг себя. Эти шипы были острыми, как кинжалы, рождены из боли и гнева, они ранили всех, кто пытался приблизиться, оставляя кровавые следы и шрамы. Но она… она не испугалась, не отступила, ее нежные пальцы коснулись их кончиков, и вместо боли шипы начали таять под ее прикосновением, становясь мягче, превращаясь в нечто, что могло защищать, а не только ранить.

Его руки медленно скользят по моим плечам, становясь частью этой сказки. Пальцы задерживаются на ключицах, проводят легкую линию вниз, вызывая дрожь, которая эхом отзывается в каждом слове.

— Ее свет проник в его черноту, как луч в пещеру, разгоняя тени по углам, — от хрипло выдыхает, наклоняясь к моей шее, оставляя легкий след поцелуев, в то время как его рука спускается ниже, прижимая меня к себе. — Этот свет разгорелся в его душе, сначала слабый, как искра в ночи, но с каждым взглядом на нее он вспыхивал сильнее, разгоняя черноту дальше и дальше, пока принц не понял, что без нее эта тьма вернется и поглотит его целиком. Он учился доверять, открывать сердце, которое давно запер на замок, и с ней рядом его шипы стали не оружием, а защитой для них обоих.

— И принц оказался первым, кто понял ее желание, — продолжаю я. Голос срывается на стон, когда его вторая рука скользит вниз, по бедру, задирая край сорочки. — Позволил ей оставаться самой собой в этом мире, который пытался ее подавить и сломать. Он единственный, кто видел ее настоящую — с вопросами, с упрямством, с искрой, которая жгла его тьму, и не гасил ее, а раздувал, делая сильнее.

Его губы впиваются в мои с жадным голодом, и весь мир сжимается до вкуса его поцелуя с ароматом утреннего ветра и хвои. Руки Адариса скользят по моей талии, крепко сжимая, и в этом прикосновении чувствуется желание, которое эхом отзывается во мне. Он легко приподнимает меня, сажая на край стола, и я ощущаю прохладную гладкость дерева под собой, контрастирующую с жаром его тела. Сорочка задирается выше, ткань шелестит, обнажая кожу, когда мои ноги инстинктивно обвивают его бедра, прижимая ближе.

— Эта девушка стала для него не просто огоньком, — выдыхает он, отрываясь от моих губ всего на миг, чтобы провести цепочкой жарких поцелуев по шее вниз, к ключице. Его дыхание обжигает кожу, заставляя меня выгнуться ему навстречу. — Она стала его жизнью, его искуплением, его последним шансом остаться человеком, а не монстром.

— А девушка поняла, что в этой тьме есть красота, — продолжаю я дрожащим голосом от его поцелуев, которые оставляют огненный след на коже, заставляя дыхание сбиваться, а тело таять под его прикосновениями. — Что принц не монстр, а тот, кто защищает ее от мира, который хотел сломать их обоих.

Его губы возвращаются к моим, но теперь поцелуй медленнее, но глубже. Его руки тянутся к шнуровке на моей груди, пальцы ловко развязывают узел, стягивают ткань вниз, обнажая кожу. Прохладный воздух комнаты касается разгоряченного тела, вызывая новую волну мурашек, смешанных с жаром его ладоней. В ответ мои пальцы тянутся к его рубашке, дрожащими руками расстегиваю пуговицы одну за другой, раскрывая ткань, обнажая твердую грудь, по которой скользят мои ладони, чувствуя биение сердца под кожей. Он стонет в мои губы, и этот звук вибрирует во мне, усиливая желание, и я прижимаюсь ближе, впитывая его тепло.

Адарис вдруг отрывается от поцелуя, легко подхватывая меня на руки. Я обвиваю руками его шею, чувствуя, как мир кружится, пока он несет меня к кровати. Он опускает меня на мягкие простыни, пальцы скользят по остаткам моей одежды, стягивая ее окончательно, оставляя меня полностью обнаженной под его взглядом. Его сильное и напряженное тело возвышается надо мной, как воплощение той тьмы, что манит и пугает одновременно.

Когда его рубашка и брюки оказываются на полу, Адарис ложится сверху, прижимая меня своим телом к постели. Жар разливается волной, а страх смешивается с желанием. И он это замечает.

— Помню, Элария, — выдыхает он хрипло. — Ты никогда… ни с кем. Я буду осторожен, обещаю.

Я молча киваю, доверяя ему всем телом, и губы мои прижимаются к его с новой жадностью. Стон вырывается из горла, когда он наконец заполняет меня, боль вспыхивает, пронзая на миг, но тут же тает, смешиваясь с нарастающим удовольствием.

— Продолжай историю, — хриплю я, дрожа от желания. — Что было дальше с принцем и девушкой? Тьма ушла навсегда?

— Они стали одним, — выдыхает он, сильнее вбиваясь в меня бедрами. — Как роза и лилия. Переплелись так тесно, что больше никто не смог сказать, где заканчивается он, а где начинается она. Огонь между ними разгорелся так ярко, что тьма отступила, оставив место свету, который они создали вместе. Принц почувствовал тепло, которого не знал, а девушка — силу, которую не имела раньше.

Он целует меня, я отвечаю, и уже не думаю о том, кто мы и что между нами допустимо. Я становлюсь частью этой истории, впускаю его так глубоко, как не впускала никого — ни в тело, ни в душу. Хочется навсегда остаться здесь, в этой постели, в этих руках, забыть про все пути и про выборы, которые еще ждут нас впереди.

— Пообещай, Адарис, — шепчу я, срывающимся на каждом слове голосом. — Пообещай, что все будет хорошо. Пообещай, что ты не исчезнешь, что не оставишь меня одну.

Он сжимает мое бедро крепче, скользя рукой к моему лицу, поднимает его, чтобы я смотрела только на него, и в этом взгляде такая сосредоточенность, словно он собирается произнести клятву.

— Обещаю, — выдыхает он. — Я не исчезну. Не оставлю. Даже если весь мир встанет против, даже если замок превратится в бойню — я вытащу нас обоих. Ты моя, Элария. Не хладница, не тень, а моя. И я буду рядом. Всегда.

Я вцепляюсь в его спину, позволяя себе наконец поверить ему полностью, даже если страх все еще дрожит где-то глубоко внутри. Мне хочется раствориться в этих словах, в его жаре, который пронизывает меня до самых кончиков пальцев. Прижимаюсь крепче, губы ищут его с отчаянной нежностью, дыхание сбивается в неровный ритм, слитый с его собственным. Я не знаю, что будет завтра — горы ли ждут нас, или новые тени, но сейчас мне ничего больше не нужно. Тьма и свет, боль и свобода — все смешалось в этом мгновении, и я хочу, чтобы оно никогда не заканчивалось.

Я ощущаю, как волна нарастает, как желание становится нестерпимым, захлестывая все существо, и как вся эта история, которая больше не сказка, а наша жизнь, расцветает здесь и сейчас, в кульминации, где шипы превращаются в лепестки, а тьма находит свой свет.

Глава 21. Ключ к трону

Я просыпаюсь от того, что в комнате непривычно тихо и пусто, и сначала кажется, что просто слишком рано — солнце еще не пробилось сквозь плотные шторы, воздух прохладный и неподвижный. Рука скользит по кровати, находит смятую простыню, холодную подушку, и этого хватает, чтобы понять, что Адарис уже встал. Сегодня праздник. Наверное, он ушел раньше, чтобы все проверить.

Шумно выдыхаю в подушку, ловя себя на слабом, упрямом разочаровании от того, что он не разбудил меня и сразу приходит спокойное осознание, что за последнее время я слишком привыкла к его присутствию, к тому, что просыпаюсь не одна, и даже вчерашний разговор с королевой не меняет этого. Мне плевать на ее угрозы и предупреждения, потому что я уже сделала свой выбор и знаю, на чьей стороне стою. Моя сторона здесь, рядом с Адарисом, даже если впереди бал, наше слияние и все, что за этим последует.

В комнате настолько тихо, что отчетливо слышно, как в коридоре шумят шаги и приглушенные голоса. Наверное, все готовятся к празднику, бегают из зала в зал, носят ткани, подсвечники, подносы с угощениями, переговариваются на ходу, потому что вечером бал и во дворце началась суета. Я цепляюсь за это объяснение, но чем дольше прислушиваюсь, тем труднее в него поверить, потому что шаги в коридоре звучат резко, а голоса обрываются слишком быстро, словно люди говорят не о празднике, а о чем-то тревожном.