"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1145

Я отворачиваюсь окончательно и ускоряю шаг. Не хочу смотреть на это, ненавижу весь этот людской порядок, в котором за забытый поклон можно расплачиваться кровью.

Прохожу мимо трактира с облупленной вывеской, на которой углем нарисован черный кот без половины хвоста, и шаг сам по себе становится медленнее. Я не собираюсь заходить, мне туда нельзя. Просто… тянет. И кажется, что даже сейчас сквозь уличный шум я слышу тихую музыку.

Марек… Стоит вспомнить его имя и внутри все содрогается от воспоминаний. Забавно, что из всего моего детства сильнее всего в памяти остались его ладони, теплые, грубые от работы в мастерской, и звуки виели, которые он вытягивал.

В шесть лет мне дали его как человека, к которому я должна была ходить каждый день. Отец тогда сказал, что я должна учиться забирать эмоции тихо и не мешать. Но Марек никогда не умел быть тихим. Он мог рассмеяться так, что казалось, его маленькая комната на чердаке вот-вот треснет от этого звука. А иногда он просто сидел молча, и тогда я чувствовала его тревогу и старалась убрать ее, как могла.

Помню его серые глаза, в которых всегда жило что-то мягкое, по-человечески теплое. Его волосы, уже с проседью, всегда были взъерошены, словно он только что вышел на ветер, хотя весь день мог просидеть за столом. Щетина придавала лицу суровость, но стоило ему улыбнуться, как она тут же исчезала, и в уголках глаз собирались мелкие морщинки, от которых становилось спокойно.

Каждый вечер после работы в мастерской он садился играть на виели. Иногда наклонялся ко мне, приглашая попробовать. Я брала инструмент, деревянный корпус казался огромным, а струны упрямыми, и не хотели сразу поддаваться моим пальцам.

Марек говорил тихо, откидывая с лица непослушные пряди, что все время лезли ему в глаза. Он повторял, чтобы я не боялась, что пальцы сами найдут нужное место, если слушать звук, а не давить на струны силой. Я старалась. Сначала все выходило скрипучим, пальцы путались, цеплялись за одну и ту же ноту, и мне казалось, что ничего не получится. Но Марек только улыбался, мягко направлял мои руки, показывая, как правильно держать смычок, и постепенно звук становился чище, а движения увереннее.

Так проходили годы, пока однажды меня не забрали в Ордонанс. Перед отъездом Марек протянул мне виель, которую сделал сам. Он вырезал корпус из дерева, покрасил его в белый цвет и натянул серебристые струны. Он сказал, что эриды приносят людям спокойствие, но никто не думает о том, кто даст спокойствие самим эридам. И попросил, чтобы звук этой виели стал для меня умиротворением.

Дверь трактира вдруг распахивается, и наружу вылетает поток звука. Люди громко разговаривают, кто-то смеется, и среди всего этого я слышу знакомые ноты виели. Простая мелодия катится по мостовой, словно касается меня и пробивает до дрожи.

Сегодня седьмой день недели, я вспоминаю об этом только сейчас. Марек всегда играл именно в такой день. Может ли это быть он? Я не знаю. Прошло слишком много времени. С той минуты, как меня забрали в школу, я больше его не видела. Привязанность для эриды — преступление. Любая слабость становится поводом для наказания, а воспоминания только помеха для службы.

Я отвожу взгляд и делаю шаг в сторону, боясь, что кто-то узнает во мне ту девочку, что сидела у ног старого музыканта и слушала виель, затаив дыхание. Поправляю капюшон и иду дальше, стараясь снова стать просто прохожей, которую никто не замечает.

В голове звучат названия трав. Валериана, мелисса, ромашка… шал… как же она называется? Я едва слышно шепчу себе под нос, чтобы не сбиться. Смешно, но с сегодняшнего дня каждая хладница должна разбираться в травах. Новый приказ, новая забота. Теперь нам велели готовить отвары для сна. Для принца, конечно. Сначала клятвы, потом бесконечные хроники, теперь еще и это. Завтра, может, заставят учиться владеть мечом? Хотя нет, нам нельзя носить оружие. Эриде положено служить. Быть спокойной тенью, никогда оружием.

Отвар для сна. Принц плохо спит, значит, я должна принести ему травы. Не лекарь, не знахарь, а я. Все снова упирается в то, что я должна. Глубоко втягиваю воздух и сейчас кажется, что я чувствую собственный гнев, но нет. Откуда-то тянется чужой, холодный, колючий шлейф. Не мой.

В следующую секунду меня накрывает сильная волна, как удар, который невозможно пропустить. Ненависть, ярость и странный азарт, будто кто-то стоит на пороге броска и ждет сигнала. Эмоция цепкая, насыщенная, притягательная, в ней явно прослеживается острый вкус риска. Я останавливаюсь и медленно оглядываюсь в поисках того, кому принадлежат эти эмоции. Рынок шумит сильнее обычного, люди спорят из-за рыбы, дети визжат, старуха ругается с парнем у телеги. Вроде со стороны все как всегда, но внутри меня растет уверенность — что-то здесь не так.

Гул становится громче, и с другой стороны рынка вспыхивает ссора. Сначала я думаю, что снова спорят из-за цены, но голос звучит резче.

— Верни или я возьму сам.

Толпа на миг расходится, и я вижу двоих. Мальчишка лет двенадцати стоит, прижав к груди мешок так крепко, что пальцы побелели. Он худой, одежда потрепанная, лицо запылено, волосы спутаны. Его взгляд мечется, выискивая путь к отступлению.

— Я… я не брал ничего…

Перед ним стоит мужчина в черном плаще. Он выше мальчишки почти вдвое, лицо закрыто капюшоном, и только когда ветер сдвигает ткань, я вижу его глаза — ледяные, как дно горного озера. И что-то в его взгляде пробирает меня до мурашек, слишком уж много в них хладнокровия.

— Мой кошелек, — повторяет он, протягивая руку ладонью вверх. — Не усложняй, мальчик.

— Я… правда не трогал, клянусь! — воришка делает шаг назад, спотыкается о чью-то обувь, останавливается и ищет глазами хоть одного человека, который встанет за него, но никто не спешит его защищать.

— Тогда тебе нечего бояться, — тихо говорит мужчина. — Открой мешок.

Мальчишка мотает головой, и в его глазах уже не только страх, но и отчаяние.

— Не буду. Там только еда… Я заработал, честно!

— Честно, — мужчина усмехается и рывком хватает его за ворот, подтягивая к себе.

Толпа замирает. Никто не вмешивается.

В Веларроне закон к воришкам суров: если поймали, то никто не станет защищать, а если украл, то расправу устроят тут же, на месте. Могут избить, выгнать из города или вовсе казнить. Это назидание для остальных, никто не осудит мужчину, если он пустит кровь воришке на глазах у всей толпы. Здесь это считается порядком, а не жестокостью.

Толпа вокруг сгущается, вскрики проходятся по рядам:

— Проверь его мешок!

— Слишком дерзкий для нищего!

— Пусть покажет, что там!

Я слышу этот гул одобрения, оглядываясь по сторонам. Почему здесь нет ни одного усмирителя? Рынок ведь то место, где такие стычки случаются каждый день, где их ждут, чтобы навести порядок. Но сейчас ни одного знакомого силуэта, ни белых волос, ни черной брони усмирителей. Если вмешаюсь, наказания не избежать. Мне не положено. Хладница не должна бросаться спасать мальчишек из толпы, не должна вставать между человеком и их законом.

Мужчина вынимает из-за пояса короткий нож. Одним движением прижимает мальчишку к себе и тонкое лезвие тут же упирается в хрупкую шею.

— Давай, покажи всем, что прячешь.

Воришка едва дышит, его большие голубые глаза становятся еще шире. Он вцепляется в мешок с такой силой, словно это его единственная защита. Вокруг люди стоят, ожидая, когда все закончится быстрой расправой, а я должна молчать, должна стоять в стороне и просто смотреть, так велят правила, так требует мой долг. Но я не могу. Проклятие, не могу.

Я больше ни о чем не думаю, ни о наказании, ни о том, что собираюсь пойти против человека. Просто продвигаюсь вперед, отталкивая от себя потные руки и чьи-то плечи. Холод проходит по коже, потому что я понимаю, что сейчас нарушаю все наставления, которые мне давали.

— Хватит. Оставь его, — говорю, когда оказываюсь рядом.

Мужчина медленно переводит взгляд на меня, и теперь я отчетливо вижу его тяжелый, уверенный взгляд. Он оценивающе смотрит на меня, как если бы я была забавой, которую подбросила улица.