"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1087
Каин подходит ближе. Не слишком грубо, но и без лишней осторожности пристегивает мою руку обратно к кольцу на подлокотнике.
— Когда ты это делаешь, — спрашивает он, не поднимая глаз от замка, — что ты чувствуешь?
Принц делает паузу, и я замечаю, как ему сложно дались эти слова. Будто они не вписываются в привычную речь, не укладываются в понятный для него порядок. То ли не хочет показывать свой интерес, то ли сам не до конца понимает, как вообще возможно питаться не хлебом, не мясом, а страхом, болью, и тревогой. Внутри коротко вспыхивает мысль, что наверное, для них эриды нечто чуждое, неуловимое, слишком далекое, чтобы воспринимать как часть мира. Но он все равно спрашивает.
— Почти ничего, — отвечаю прямо, наблюдая, как он защелкивает замок. — Нет вкуса, нет цвета. Просто прилив тепла. После голода, как вдох, когда долго не дышал.
Я встречаюсь с ним взглядом, и вижу, как в его глазах что-то сжимается и уходит внутрь.
— Ты думал, что найдешь в этом что-то человеческое? — спрашиваю без упрека. — Ждешь, что во мне проснется сожаление или стыд? Ты спрашиваешь, что я ощущаю, когда вытягиваю эмоцию? Ощущаю, что продолжаю жить. Все остальное не имеет значения.
— Я не об этом, — произносит он, все еще сжимая пальцами скобу на моей руке. — Я и так знаю, что ты не чувствуешь жалости к своей жертве. Мне не это интересно, эрида. Я хочу понять другое… Это тепло, которое ты описываешь, оно зависит от того, какую эмоцию ты поглощаешь?
Я моргаю, позволяю себе короткую паузу.
— Для чего ты это спрашиваешь?
— Просто хочу знать. Если бы я привел к тебе человека, который не боится, а тот, кто испытывает нежность, счастье или доверие, ты почувствовала бы то же самое?
Я замираю. Не потому что вопрос опасен — он наивный. Неправильный. Невозможный.
Нежность? Счастье? Доверие?
Каин говорит это вслух, явно не понимая, насколько мне чуждо все, что он перечисляет. Как можно питаться тем, чего никогда не ощущала даже мимолетно?
— Я не могу тебе этого объяснить, — отвечаю, не понимая, как вообще мне отвечать на такое. — Нежность, доверие… для меня это только слова, не больше. Так устроен этот мир, все боятся того, чего не понимают, и меня в том числе. Счастье — это не то, что можно взять силой, принц. Оно ускользает, едва к нему прикасаешься. Для меня любое светлое чувство слишком хрупкое, оно гаснет, как только ощущает мой голод. Люди не умеют испытывать нежность к тому, кто держит их за горло.
Я на мгновение задерживаю взгляд на его руке и замечаю кольцо с черным камнем. Серебро холодно блестит, камень почти не отражает свет, и я невольно задерживаюсь на нем дольше, чем нужно, прежде чем снова поднять глаза.
— Для меня нет в людях ни восторга, ни радости, ни того, что вы называете нежностью. Все, что я пробовала — только страх, раздражение и ненависть. Это единственный вкус, который мне предлагают. Я не знаю, изменилось бы что-то, если бы дали другое. Но ни один человек не пришел бы ко мне с восторгом, даже если бы мог.
Я шевелю пальцами, проверяя, насколько они снова начали слушаться.
— Если ты хочешь, чтобы я питалась чем-то другим, тебе придется найти того, кто не оборвет свое чувство, увидев мои глаза. Кто не дрогнет от прикосновения.
Я не верю, что он найдет такого. Даже если притащит сюда кого-то с сияющими глазами и открытым сердцем, достаточно будет одного моего взгляда, одного моего шага и все свернется внутрь инстинктивно. Страх всегда сильнее, потому что он древнее. Он глубже в человеке, чем счастье. Счастье хрупкое, его можно задавить даже тенью. А я — не тень. Я сама тьма, если верить тем, кто хоть однажды стоят передо мной.
Я прищуриваюсь, смотря на него внимательнее.
— Зачем ты вообще спрашиваешь это? Придумываешь новую пытку? Хочешь проверить, что будет, если накормить меня чем-то светлым? Надеешься, что из-за этого я вдруг… заплачу?
Он молчит. Не спорит и не пытается возразить. И этого оказывается достаточно.
— Вот оно как, — выдыхаю, почти усмехаясь. — Думаешь, радость пробьет лед лучше боли? Что если меня тронет не страх, а… радость — появится та самая чудесная слеза, которую ты так хочешь выдавить?
Он резко поднимает на меня взгляд.
— На это было бы глупо надеяться.
Я откидываюсь в кресле, насколько позволяют оковы. Металл тянет за запястье, отзываясь неприятной тяжестью.
— Кстати, — бросаю будто между прочим, — слухи о твоей свадьбе с принцессой Элмора дошли даже до этих стен.
Он замирает всего на мгновение.
— Кажется, у людей принято поздравлять в таких случаях, да? — добавляю я, приподнимая подбородок. — Поздравляю, принц. Надеюсь, от своей жены ты получишь больше тепла и сердца, чем можешь найти во мне.
Смотрю на него. Его реакция почти незаметна, но я вижу, как пальцы слегка напряглись, а челюсть сжалась. Даже такой короткий выпад способен выбить его из привычной роли. Не любит, когда о нем знают больше, чем положено.
— Спасибо за поздравление, эрида, — устало отвечает он. — Я тоже надеюсь, что однажды ты сможешь сказать это с настоящим чувством. Если вообще сможешь.
Он моргает, собирая себя обратно этим движением, в лице снова проступает привычная жесткость.
— Ты получила свою пищу, как я и обещал. Дальше все продолжится, как было.
Я не отвечаю. Только наблюдаю, как он разворачивается и идет к двери теми же выверенными, тихими шагами, что и всегда, когда хочет скрыть что-то за контролем.
Принц хочет, чтобы все продолжилось, как было.
И будет.
Только он не понимает, что с каждой такой паузой, с каждым его взглядом в сторону, я узнаю о нем не меньше, чем он узнает обо мне.
Глава 14
Каин
Зал Совета широкий, темные стены впитали в себя каждое решение, принятое здесь за столетия. По кругу огромного стола стоят массивные кресла, выточенные из цельной породы. Их спинки отполированы до матового блеска и отражают свет факелов приглушенными отблесками.
Вдоль круглого стола сидят те, на чьих решениях держится Веларрон. Валден, главный советник, занимает место по левую руку от меня. Он худощавый, с острыми скулами и впалыми щеками, пальцы длинные и узкие, будто созданные для пергаментов, а не для меча. На нем зеленый камзол с серебряными акцентами, волосы аккуратно зачесаны назад, открывая высокий, вытянутый лоб. Его острый взгляд движется поверх лиц собравшихся.
Дальше от него сидит темно-волосая и хмурая Лисария, она казначей и секретарь Совета. Перед ней аккуратно разложены листы, в руке уже зажато перо. Я вижу, что она готова записывать каждое слово сразу, как только оно прозвучит.
Напротив нее сидит Рояна, советница по внешней политике. Она отвечает за переговоры с другими домами. Женщина немного старше меня, миниатюрная со светлыми волосами, которые едва касаются плеч, лицо у нее бледное, а взгляд цепкий.
Я сижу перед ними, в кресле, что называют троном, хотя официально он принадлежит отцу. Руки лежат на подлокотниках, спина прямая — чувствую на себе каждый взгляд, но не позволяю себе даже малейшего движения.
Рядом со мной, по правую руку — Нейвард. Формально он мой дядя, брат матери и отец Теодена. Но для меня же он стал тем, кто заменил мне отца и единственный человек в этом зале, чей совет я принимаю без опаски. Его русые волнистые волосы едва тронуты сединой и почти всегда убраны в хвост. Черты лица строгие, но не жесткие, усталость выдает только легкая тень под глазами.
В ожидании слышу скрип двери. Один из молодых стражников открывает ее, и в зал входит Наэль. Она проходит уверенно, даже слишком быстро для этого мрачного зала, оглядывает собравшихся прямым, цепким взглядом. На ней платье глубокого небесного цвета, волосы аккуратно убраны лентой, в ушах серьги, похожие на капли расплавленного серебра.
— Переходим к делу, — начинаю, когда принцесса усаживается за стол напротив меня. — Сегодня ночью сгорел корабль Ее Высочества — Наэль Вайрон. Причал, стража и склад остались целы, но судно выгорело без возможности восстановления.