В объятиях чудовища (СИ), стр. 20

— Ой, извини! — прозвучал фальшиво-сладкий голос сверху.

Я подняла голову. Оля стояла надо мной, руки на бедрах, губы растянуты в язвительной ухмылке. В ее глазах светилось чистое, неподдельное злорадство. Никаких извинений.

— Не видела тебя, серая мышка, — протянула она, растягивая слова. — Вечно под ногами шныряешь. Не разглядишь.

Громкий, наглый смех. Ее подруги тут же сомкнули кольцо вокруг нас, как стая ворон. Хихикали, смотря свысока на меня, ползающую по полу.

— Бывает, Оль, — сказала одна, закатывая глаза с преувеличенным сочувствием. — Мусор под ногами не всегда разглядишь. Особенно такой… невзрачный. Прям сливается с полом.

— Точно, — подхватила другая. — Надо смотреть под ноги внимательнее. А то споткнешься о чье-то… не красивое лицо.

Не поднимая глаз, сгребла последние листки, стараясь не видеть грязных отпечатков на бумаге. Руки предательски дрожали. Ком слез и гнева стоял в горле. Пыльная, униженная, прижимая помятую папку к груди как последнюю защиту. Постаралась выпрямить спину, сделать вид, что не слышу их едких комментариев и смеха, и шагнула к двери аудитории, не глядя на них. Их смех и шепот следовали за мной, как плеть.

Войдя в аудиторию, я почувствовала, как десятки глаз мгновенно устремились на меня. Шепот, который затихал при моем появлении, тут же возобновился с новой силой, гулкими волнами накатывая со всех сторон.

18 Грех

Шепот в аудитории был не просто фоном — он был пыткой. Лип к коже липкой паутиной, впивался в виски сверлящей дрелью. Каждое слово. Я сидела, сгорбившись над помятой папкой, но расплывчатые строчки конспекта плыви перед глазами, смешиваясь с обжигающим образом Олиного злорадства и грязным следом на бумаге.

Лектор бубнил что-то о кривых спроса, но до меня доносился лишь этот ненавистный шепот и оглушительный стук собственного сердца, отдававшийся в ушах тяжелыми ударами.

Я прижималась спиной к прохладной стене, стараясь стать меньше, раствориться в штукатурке, исчезнуть. Когда толпа, как один безликий организм, ринулась на обед, я увидела ее. Мила. Стояла у окна, залитая потоком осеннего света, неприступная и холодная, как айсберг. Она повернула голову. Наши взгляды скрестились — и время замерло.

В ее глазах не было ярости. Лишь разочарование. Леденящее, безразличное. И… жалость. Та самая, что унижает сильнее откровенной ненависти. Она смотрела на меня, как смотрят на жалкое, раздавленное насекомое, которое даже не стоит добивать. Потом, медленно, с преувеличенным, почти театральным усилием, отвела взгляд. Будто стерла меня с картины мира. Будто меня не существовало. Ее подруги, словно управляемые единым импульсом, отвернулись синхронно.

Это был тихий, сокрушительный удар под дых. Я замерла, ощущая, как почва уходит из-под ног. Этот взгляд… Он говорил громче любых насмешек. Он кричал, что я — ничто. Пустота. Комок слез, горячий и тугой, перекрыл горло. Не помня себя, я рванула прочь, по коридорам, пока не ворвалась в кабину туалета. Заперлась на щеколду, прислонилась лбом к ледяному кафелю, пытаясь остудить пожар внутри.

***

Я брела от остановки, чувствуя себя выжатой, как лимон. День вытянул из меня всю душу, оставив лишь пустую, ноющую оболочку. Механически подняла глаза на свою серую, обшарпанную пятиэтажку. И… застыла.

Из моего подъезда выскочил парень. Невысокий, щуплый, в темной толстовке с натянутым капюшоном, скрывавшим лицо. В его руке, сжатой в кулак, было что-то темное. Увидев меня, он резко дернулся, метнулся за угол и растворился в сумерках.

Холодный укол страха, острый и точный, пронзил меня. Что он делал в моем подъезде? Адреналин ударил в виски, и я почти побежала к двери. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Ключ отскакивал от замочной скважины, пока наконец замок не щелкнул с оглушительным звуком. Я втолкнулась в подъезд. Пахло сыростью, старой краской и… ничем не примечательным бытом. Ни гари. Ничего тревожного.

Подъем по лестнице на третий этаж превратился в путь на эшафот. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине. Вот моя дверь. Замок цел. Еще один щелчок.

Комната. На первый взгляд — нетронутая. Кровать. Стол. Шкаф. Все на своих местах. Но на столе…

Стояла она.

Картонная коробка. Новая. Изысканная. Глянцевая черная коробка, перевязанная широким алым шелковым бантом. И сверху, как жемчужина на черном, лежало наливное алое яблоко. Идеальное, глянцевое, безупречное. Оно было символом. Символом греха, искушения, падения.

Я замерла на пороге, ощутив, как весь воздух вырывается из легких. Он был здесь. Послание было кристально ясным. Красивым.

Горький опыт научил: игнорировать не значит спастись. Ноги, будто налитые свинцом, понесли меня к столу. Пальцы дрожали, развязывая скользкий шелковый бант. Он беззвучно соскользнул на пол. Я подняла тяжелую крышку.

Внутри…

На мягкой, алой, как кровь, подкладке покоилось нижнее белье. Черное. Изысканное кружевное. Полупрозрачное. Соблазнительные бретельки. Дорогое, видно сразу. Оно было усыпано мелкими, холодными на вид стразами, мерцавшими в тусклом свете комнаты тусклым, зловещим блеском. Рядом, аккуратно свернутые в тугой рулон, лежали черные полупрозрачные чулки. И поверх всего этого…

Наручники.

Тонкие, изящные, из темного матового металла. Не грубые полицейские, а… декоративные, почти красивые. И от этого еще более жуткие и неестественные. Рядом с ними лежал сложенный пополам листок плотной, дорогой бумаги.

Все мое нутро перевернулось, сжалось в тугой, болезненный комок. Отвращение, смешанное с леденящим ужасом, подкатило к горлу едкой волной. Я схватила записку, почти разорвала ее, разворачивая.

Надпись была четкой, безличной, выведенной ровным, бездушным почерком:

ХОЧУ ВИДЕТЬ ТЕБЯ В ЭТОМ ЗАВТРА.

Приказ.

Меня вывернуло. Я бросилась к раковине, согнувшись пополам, трясясь в судорогах пустого спазма. Слезы и спазмы душили, не принося облегчения. Мысль о том, чтобы остаться здесь, в этой комнате, на ночь, вызвала новый приступ тошноты. Не могу. Не останусь.

Бежать.

Рука сама потянулась к телефону. Пальцы, не слушавшиеся, с дрожью набирали знакомый номер.

— Макс? — Голос сорвался на шепот, хриплый от сдерживаемых слез. — Прости… Ты… Ты дома? Мне… переночевать у тебя сегодня можно? Пожалуйста.

— Ева? — Голос Максима мгновенно наполнился живой, неподдельной тревогой. — Конечно, можно! Что случилось? Ты плачешь?

— Нет, я… — Я сглотнула ком, стараясь звучать ровнее, нормальнее, но выходило только фальшиво. — Просто… неспокойно. Мы так и не поменяли замок. Я… я просто не могу тут ночевать сегодня. Боюсь их идиотских шуток. Можно я приеду?

— Естественно! — Он заверил горячо, и в его голосе было спасение. — Приезжай сейчас! Дверь открыта буду ждать. И не бойся, у меня тут тихо.

Облегчение, горькое и смешанное со стыдом за ложь, накатило волной. Один последний взгляд на черную коробку, на алое яблоко, на мерцающее кружево и я выскочила, захлопнув дверь с таким чувством, будто оставляла за ней не комнату, а зараженную, опасную зону.

Дорога к Максиму прошла в тумане. Я прижималась к холодному стеклу автобуса, видя не улицы, а это яблоко. Алое. Соблазнительное. Греховное. И холодный, матовый блеск металла наручников.

Максим встретил у двери. Его лицо, обычно спокойное, было сморщено от беспокойства.

— Ева! Заходи быстрее! — Он втянул меня в теплую, пахнущую печеньем и домашним уютом прихожую, и этот запах был противоядием от запаха страха. — Не переживай. У меня тут тихо. Соседи нормальные. Расскажешь, что там за соседи-козлы?