Долгое бегство (ЛП), стр. 26

С момента моего освобождения из Башни в Чарах, не прошло ни дня, чтобы я не испытывал недоумения от своих отношений с главным жупелом современности.

С одной стороны, я был уверен, что эта женщина — средоточие всего зла, с другой — она была той ненаглядной и единственной женщиной, которая, проживи я хоть тысячу лет, останется самой мне дорогой.

И написав это, я сильно надеюсь, что пока жив, никто не прочтёт эти записи.

Помотав головой, словно это могло рассеять царящий в ней туман, я ответил:

— Наверное, раз тут ничего толком нет, стоит отсюда убираться поскорее. Расскажешь лейтенанту о дороге.

— Кстати, да. Выглядит немного странно. Она уходит в сторону, пересекает кладбище, затем снова уходит в сторону, а потом снова идёт прямо.

— Серьёзно?

— Да, я сам проверил. Наверное, ты прав. Следует улепётывать отсюда. Вряд ли переживу ещё одну ночь с чужими кошмарами.

Его обветренное лицо преобразилось, словно он мысленно вернулся в прошлую ночь:

— Думаю, люди в могилах погибли, сражаясь с Властелином, в самом начале.

— И вообще, эти леса, кажется, битком набиты осколками тех времён.

Он хмыкнул в знак согласия.

Я заметил, что, несмотря на согласие с моим предложением, ни он, ни я, ни кто-либо ещё не оторвали зад и не начали двигаться.

Осмотревшись, я увидел, что почти у всех было одинаковое отсутствующее выражение лица.

А где Гоблин?

Никто не знал.

Мне удалось собраться с силами, чтобы встать и похромать в поисках маленькой жабы.

Мелкий колдун оказался внутри главного здания.

Ильмо не соврал насчёт эха.

Гоблин отлично проводил время, распевая (всё это сарказм и лесть!) сочинённые по ходу дела куплеты о том, как у Одноглазого лицо похоже на северный конец осла, направляющегося на юг. Куплеты он то и дело прерывал хихиканьем над собственным остроумием.

— Эй, брат! Здесь потрясно!

Потрясно? Возможно. Грандиозно — безусловно. Камень был отполирован до блеска, а в крыше сделано несколько огромных застеклённых световых колодцев.

Кто-то в прежние времена весьма вложился — всё это стоило огромных усилий и трат. Но с какой целью? Концепция мемориала понятна, но такое — слегка избыточно.

— Мы собрались обратно. Здесь слегка жутковато.

Он хмыкнул:

— Слегка? Жуть на жути! Вы идите, я догоню. Будет обидно не спеть ещё пару куплетов.

— Я передам Одноглазому, где тебя искать. Он явится, и вы, ребята, сможете спеть хором или на два голоса.

Он слегка скривился, но затем снова расплылся в широкой ухмылке.

— Валяй. И Молчуна зови тоже. Может сообразим что-нибудь на троих.

У него явно какой-то бзик или временное помрачение.

Хотя, идея безмолвного пения Молчуна меня позабавила.

Мужик не разговаривает даже во сне.

Пока меня развлекал кроха-солист с жабьим лицом, Ильмо с остальными не сдвинулись с места.

— А ну, оторвали жопы! — рявкнул я. Визит внутрь пантеона, кажется, излечил мою апатию.

Ильмо пал жертвой собственной сержантской мудрости: если орать достаточно громко и долго, используя крепкие слова, то можно заставить кого угодно сделать что угодно.

Подняв всех на ноги, я вытолкал их, но не в сторону Отряда, а туда, где наперебой с собственным эхом упражнялся Гоблин. Если это место освежило голову мне, может и на остальных подействует.

Сработало.

И вот мы кучей смущённо слушали, как Гоблин завывает словно мартовский кот во время течки… пока кто-то не предложил ему заткнуться, пригрозив скормить ему кишащую вшами чёрную шляпу Одноглазого.

— Это смертельно для жизни, — заключил Ильмо.

Шляпа Одноглазого была древней как смерть и невероятно грязной.

Под стать Одноглазому — он столь же древний и невероятно грязный.

Гоблину ничего не оставалось, как присоединится к нам.

У Лейтенанта возник резонный вопрос. А не поразит ли нас эта сонная хрень прямо посреди дороги?

Все пожали плечами. Ответа никто не знал. Даже Гоблин не имел ни малейшего представления, а он, как и Одноглазый, охотно врёт, что является главным авторитетом в мире по любому вопросу, и считает, что мы должны с этим смириться.

— От одной мысли высунуться на открытое пространство — бросает в дрожь, — заявил наш замкомандира Леденец.

А ведь когда-нибудь мы дойдём до конца этого леса. Там везде будет открытое пространство.

— С тех пор, как ты, Каркун, приклеился к той бабе — Лете, у нас не было серьёзных стычек, — заметил Ильмо.

— А Каркун был не единственным, — отметил Каркун, — кто так залипал.

Кто-то вздохнул:

— Да. Жаль, что нельзя было просто остаться там.

— Мы и так проторчали там слишком долго, поэтому Шёпот нас нашла, — поделился с нами своей мудростью Лейтенант.

— Нужно просто продолжать ковылять на восток, пока мы не выйдем за пределы империи, — это был Леденец.

— Мы уже полжизни туда идём, — ответил ему кто-то из наших.

Небольшое преувеличение, но не беспочвенное.

— Если ты перестанешь двигать мослами, то откинешь копыта.

Наше начальство любит разволноваться и доводить себя до язвы, пока животных готовят к походу.

— Я думаю, что Взятые ещё восстанавливаются после пинка под зад, — заявил Одноглазый.

Это была надежда, которую втайне лелеял и я сам, потому что был уверен, что мы просто хорохоримся, стоя на краю могилы. Каламбур не преднамеренный, несмотря на то, что находилось всего в сотне метров по ту сторону вала.

— У меня только что возникла мысль, — возвращаясь к реальности, заявил Гоблин.

— Прибей её побыстрее, вдруг она вырвется и покусает кого-нибудь, — парировал Одноглазый.

Гоблин проигнорировал его, что обычно является самым безопасным вариантом, к тому же доводит Одноглазого до белого каления.

— Стоило только нам двинуться в поход в сторону Эйда, при малейшей заминке мы каждый раз сталкиваемся с кучей голых горячих бабёнок. Так вот, у меня вопрос — когда они появятся здесь?

— Коротышка прав, — признал Одноглазый, хотя он ещё мельче.

Возможно, пришло время дерзкой группе тайных поклонников Одноглазого напоить его до беспамятства и насильно искупать.

Прохождение сквозь мемориальное кладбище началось достаточно гладко и шло хорошо, пока все оставались на дороге. Но затем один из самых тупых ООС — официально объявленных салаг — родом из Трубы, по кличке Рыжий заметил что-то блестящее между двумя белыми столбами, после чего решил непременно этим завладеть. Чтобы удержать равновесие, наклоняясь, он схватился за столбик…

И как заорёт!

— Стоять! — рявкнул Ильмо, когда двое парней дёрнулись на помощь. — Сперва всем осмотреться. Никто не хочет, чтобы похожая хрень случилось и с вами.

Колонна встала. У всех были одинаковые смешанные чувства: Рыжий никому не нравился. Он был закоренелым мудилой и вероятно крысятничал у своих. Однако он был одним из нас, а мы держимся вместе.

Рыжий упал, потеряв сознание. В этот момент он отпустил столбик.

— Вот теперь хватайте его за ноги и тащите, — приказал Ильмо. — И ничего там не трогайте. Каркун! Пора за дело.

Я огляделся в поисках своих подмастерий. Я взял под своё крыло двоих парнишек из Трубы. Оба преуспели в удивительном искусстве — стоило появиться призраку любой работы, как они становились невидимками. Как раз сейчас я не видел ни одного из этих лоботрясов.

Колонна начала двигаться, обходя мой фургон. Я опустил задний борт и уложил Рыжего туда. Ноги болвана свисали за борт.

У него был очень учащённый пульс — самый быстрый на моей памяти. Удивительно, что его сердце не разорвалось. Дыхание было учащённым и поверхностным, лицо покрылось потом.