Ангельская мельница (ЛП), стр. 43

— Эта бестия могла бы быть твоей дочерью, — сказал он.

— Очаровательно, спасибо.

Пока Хогарт рассказывал, что выяснил, Гарек листал документы.

— …и, наконец, вот эта сберкнижка, — закончил Хогарт.

Он посмотрел к стойке, где Татьяна разговаривала с молодым официантом.

Когда Гарек раскрыл сберкнижку и увидел остаток на счёте, Хогарт догадался, что у того сейчас мелькнуло в голове.

— Она защищена кодовым словом и оформлена на некоего Кевина Баллока, — сказал он поэтому.

— Я не настолько тупой. — Гарек поскрёб щетину на подбородке. — О Фальтле мы уже кое-что знаем. С дочерью он был в ссоре. Кевин — его внук, одиннадцать лет, живёт с матерью в Зальцбурге. Но Фальтль мальчишку ни разу в жизни не видел.

— Неплохой стартовый капитал для такого карапуза, — сказал Хогарт. — Фальтль пил и задолжал на ипподроме. Откуда у него такие деньги?

Гарек забарабанил пальцами по скоросшивателю.

— Разве не очевидно?

— От Бомана?

Гарек понизил голос.

— Из банковских выписок Фальтля следует, что с 1988 года и до смерти Эрнеста Бомана в 2004-м Боман ежемесячно переводил ему сумму, эквивалентную трёмстам евро. Он шантажировал Боманов. Семнадцать лет.

Хогарт поморщился.

— И ты думаешь, эта папка стоит… — Он прикинул в уме. — …шестьдесят тысяч евро?

Гарек пожал плечами.

— Боман был юристом, влиятельным издателем и газетчиком. Он не мог позволить, чтобы правда о его дочерях всплыла наружу. Тем более Мадлен какое-то время работала в издательстве.

Гарек откинулся на спинку стула.

— По-моему, всё выглядит так: убийца пытал Фальтля, потому что охотился за этой папкой. Но старик умер от внутренних повреждений в пятницу ночью, около одиннадцати.

— Но это бессмысленно, — задумчиво сказал Хогарт. — Боман мёртв уже больше двух лет, издательство продано, а сёстры Боман — не то что можно назвать выгодной партией в финансовом смысле.

— Тогда зачем, по-твоему, были совершены убийства?

Хогарт уставился в пустую кофейную чашку.

— Кто сказал, что речь всё ещё о шантаже? Альфред Фальтль был единственным, кто, кроме Островски и Дорнауэра, знал о нападении с ножницами и психической болезни Мадлен. Кроме того, он знал о связи Линды с двумя убитыми — той самой связи, которую убийца так отчаянно пытается скрыть. Может, за всем этим стоит что-то совсем другое?

— Очень убедительно.

Гарек надул щёки, словно ожидал более яркого озарения.

— Кстати, Линда признала, что знала Островски, Фальтля и Дорнауэра.

— Вы же не подозреваете парализованную женщину?

Гарек взял фотографию ножниц.

— Нет. Но, возможно, подозреваем её сестру. Бартольди, наш судмедэксперт, по этому снимку сможет определить, орудие ли это убийства.

— Курта теперь выпустят?

Гарек покачал головой.

— Ботокс из его квартиры совпадает со следами на всех трёх местах преступления.

— Ему его подбросили.

— Разумеется. — Гарек громко рассмеялся.

Татьяна на мгновение обернулась от стойки.

— Кстати, у тебя самого дела не лучше. Линда Боман справлялась, сотрудник ли ты криминальной полиции. Она хочет подать на тебя жалобу. Айхингер её не отговаривал. Советую поскорее с ней объясниться.

— Я к неприятностям привык.

Хогарт попытался улыбнуться, но Гарек оставался серьёзен.

— Хог, боюсь, это ещё не всё. — Он наклонился над столом. — Айхингер подал на тебя заявление прокурору: за то, что ты украл видеозапись с места убийства Островски, в больнице выдавал себя за полицейского, а в клинике Дорнауэра перед фрау Шолль — за страхового инспектора.

— Дерьмо.

— А теперь ещё и забрал эти вещественные доказательства с места убийства Фальтля.

Хогарт промолчал. Что изменилось бы, если бы он объяснил Гареку, что нашёл папку не на месте преступления, а в камере хранения?

— Тебе пора наконец оставить это дело в покое.

— Мне это уже несколько человек говорили.

— Знаю. Но на этот раз всё может закончиться не только штрафом, а ещё и тюрьмой. И окончательно стоить тебе детективной лицензии и разрешения на оружие.

Гарек сунул папку под куртку, поднялся и, больше ничего не сказав, вышел из кафе.

Хогарт проводил его взглядом: Гарек, не включив поворотник, с грохотом скатился с тротуара и вклинился в поток машин под возмущённые гудки.

В следующую секунду перед столиком Хогарта появилась Татьяна с чашкой кофе.

— Вид у тебя паршивый.

— Они бесятся, потому что я оказался прав насчёт сестёр, и теперь им придётся расследовать, несмотря на рекомендацию прокурора.

Хогарт отпил из чашки и тут же поморщился.

— Он ледяной.

Татьяна развела руками.

— Не моя вина. Кроме того, от холодного кофе, как известно, хорошеют, а с твоим фингалом и губой тебе это сейчас очень нужно.

Он нахмурился. Что она сейчас сказала?

И вдруг его осенило. До сих пор каждый спрашивал, откуда у него фингал и разбитая губа: Гомес, Татьяна, мать, Айхингер, Гарек и даже ректор Приола — все, кого он встречал в последние дни. Все, кроме одного человека.

Теперь он понял, что именно было странным в разговоре с Линдой Боман. Она одна не спросила о синяках у него на лице — да что там, даже не посмотрела на него с испугом. Возможно, у него просто паранойя. А возможно, здесь что-то нечисто.

Ещё один повод навестить её. Жалобу всё равно надо было уладить.

Хогарт поднялся.

— Мне пора.

— А кофе?

— Он всё равно уже холодный.

Татьяна растерянно посмотрела на него.

— Скажешь, куда идёшь?

— Лучше я отвезу тебя домой, чтобы ты успокоила мать и бабушку. В моём следующем хождении в Каноссу ты мне не поможешь.

Примечания переводчика:

Хождение в Каноссу — устойчивое выражение: унизительный визит с покаянием, просьбой о прощении или попыткой уладить конфликт.

Великая индейская клятва — передача немецкого Indianerehrenwort, детско-ироническая формула обещания «честное индейское».

Выть с волками — русская передача немецкого выражения mit den Wölfen heulen: приспосабливаться к правилам среды, действовать «как все».

От холодного кофе хорошеют — немецкая поговорка Kalter Kaffee macht schön, сохранена как шутливая реплика Татьяны.

ГЛАВА 21

Высадив Татьяну у дома, Хогарт позвонил Линде. Но та быстро от него отделалась: её всё ещё допрашивала уголовная полиция. А поговорить с ней было необходимо. Он стал настаивать на встрече, и Линда в конце концов перенесла разговор на вечер: он мог заехать к ней в бунгало около восьми. Уже кое-что. К тому же до тех пор оставалось время заняться другими делами.

Сначала он попытался дозвониться до Элизабет Доменик из «Medeen & Lloyd», но та не брала трубку. Без заключения химической лаборатории по делу о пожаре в региональной больничной кассе он дальше не продвинется, поэтому решил пока выяснить побольше о Мадлен Боман. Эта безумная художница, находившая удовольствие в том, чтобы писать маслом умерших от чумы, казалась ключом ко всей путанице с исчезнувшими папками и страшно изуродованными трупами.

Прокручивая в памяти всё, что ему удалось собрать о Мадлен, Хогарт ехал к западной окраине Вены, через квартал вилл, где стоял дом Островски. В кассетнике звучал Джон Ли Хукер — эта музыка помогала ему приводить мысли в порядок. Вскоре он выехал на Хёэнштрассе, поднимавшуюся к вершине Каленберга. Он собирался наведаться в Энгельсмюле. Правда, сам не знал, чего хочет больше: застать Мадлен дома или обнаружить мельницу пустой. При всех обвинениях, которые сейчас на него валились, заявления о взломе ему недоставало примерно так же, как защемлённого нерва в спине.