Ангельская мельница (ЛП), стр. 2

Айхингер проводил его взглядом.

— Твой прилавок, должно быть, приносит бешеные бабки, если ты раздаёшь евро тем, кто тебя обкрадывает.

Хогарт начал поднимать и расставлять видеокассеты.

— Чего, видимо, нельзя сказать о вас, раз вас бросают на малолетних воришек.

— Ты…

— Как дела? — спросил Гарек, не дав Айхингеру ответить.

— Не жалуюсь. Завтра встречаюсь с Хельмутом Растом.

Коммерческий советник Раст, директор правления и управляющий директор «Medeen & Lloyd», был хорошим другом отца Хогарта. Время от времени Хогарт работал на эту страховую компанию.

— Пожар в территориальной больничной кассе?

Хогарт кивнул.

— Хотят, чтобы я взялся за дело. Надеются, что это был поджог.

— Чушь.

Гарек вытер пот со лба.

— Кому вздумалось бы поджигать больничную кассу? Тому, кому рецептурные сборы показались слишком высокими? Наши ребята из отдела по расследованию пожаров уже всё осмотрели. Протекающая газовая труба в подвале — и бабах!

Он пожал плечами.

— Знаю. Но именно потому, что уголовная полиция ничего не нашла, они и хотят, чтобы я взглянул.

— И такой эксперт, как ты, конечно, умнее ребят из пожарного отдела.

Голос Айхингера звучал ядовито.

Хогарт ничего не ответил. В этом не было нужды. Айхингер и сам не хуже него знал: Хогарт уже не раз раскрывал дела, которые уголовная полиция списывала в архив нераскрытыми.

— Зачем вы здесь?

— Смена закончилась. Вообще-то мы домой шли.

Гарек огляделся.

— Можешь оказать мне услугу?

— Что мне на этот раз продать? Абажур твоей бабушки?

Гарек вытащил из заднего кармана толстую пачку старых открыток: чёрно-белые виды Вены тридцатых годов.

— Они чего-нибудь стоят?

Хогарт покачал головой, даже не пролистав стопку.

— Десять, пятнадцать евро самое большее. Если вообще.

— За каждую?

— За все, — ответил Хогарт.

Наверняка Гарек прихватил эти открытки с места преступления — скажем, из шатающегося ящика комода в старой квартире пенсионерки, которую зарезал собственный сын, или чего-нибудь в этом роде. Дело они, конечно, раскрыли, а открыток никто не хватится.

Хогарт положил открытки к остальным.

— Не хотите полную видеоколлекцию Эдгара Уоллеса? Клаус Кински, Блэки, Эдди Арент?

Айхингер, стоявший в стороне так, будто не имел к происходящему никакого отношения, только теперь снова посмотрел на них.

— Нет, спасибо. Я бы эту древность даже по телевизору смотреть не стал, будь я на четыре недели прикован к постели в гипсе.

— Ты ничего не понимаешь.

Хогарт провёл ладонью по видеокассетам.

— Вот это были настоящие фильмы — когда картинка дрожит, а звук царапает. На этих кристально-чётких DVD виден каждый пиксель. Это уже не фильмы, а компьютерные программы.

— Как скажешь.

Айхингер пренебрежительно махнул рукой над столом.

— Я бы весь этот хлам продал через E-Bay: «Купить сейчас» — и готово. Через неделю ничего бы не осталось.

— E-Bay, — презрительно фыркнул Хогарт.

За исключением мобильника, который он всегда носил с собой, он прекрасно мог обойтись без всего этого цифрового безумия.

Айхингер окинул взглядом прилавок Хогарта.

— Разумеется, это работает только если у человека есть компьютер.

Тут у него зазвонил телефон. Он быстро выудил его из кармана пиджака. Наверняка последняя новинка от Nokia — с инфракрасным портом и как минимум двумя гигабайтами памяти. Можно накачать тонны всякой дряни. И идеально подходит к его вылизанному облику.

Лицо Гарека помрачнело, пока он слушал разговор. Наконец Айхингер отключился.

— Шеф, — коротко сказал он. — У нас семьдесят пятая. Пенсионер. Домработница нашла его час назад.

— Дерьмо, у нас смена закончилась! — проворчал Гарек.

— Шефу это скажи!

Айхингер двинулся с места. Гарек последовал за ним.

— Знаешь, как нам попасть на Вальдорфгассе?

В следующую секунду они уже были вне пределов слышимости.

Хогарт знал, что означает «семьдесят пятая», — и снова жертвой оказался пенсионер.

Скоро Гарек опять объявится на рынке с пакетом марок или старыми художественными альбомами, которых никто не хватится. По сути, всё это было сбытом краденого: Гареку нужны были деньги, Айхингер смотрел в сторону, а Хогарт продавал добычу на блошином рынке.

Сказать «нет» он не мог себе позволить. Рука руку моет — как говорится. К тому же без сведений Гарека из отдела убийств некоторые дела, за которые Хогарт брался как независимый страховой детектив, попросту не удавалось распутать.

Тот, кто проработал в уголовной полиции столько же, сколько Гарек, мог добраться до любой информации. Вопрос был только в цене. С честью или служебной верностью работа Гарека давно уже не имела ничего общего. Его мотивация лежала на поверхности: надёжное место. Если он не допустит серьёзного проступка, до конца карьеры его не уволят.

Насколько Хогарт знал, с Айхингером всё обстояло иначе. Прежде чем перейти в уголовную полицию, тот четыре года ездил в патруле на радио-машине. За это время командир подразделения несколько раз неофициально выговаривал ему за то, что Айхингер выписывал штрафов за неправильную парковку вдвое больше, чем коллеги по участку, и тем самым слишком наглядно показывал: остальные работают спустя рукава.

Но это была только половина правды — и далеко не единственная причина, по которой сослуживцы Айхингера недолюбливали. Из штрафных квитанций и протоколов за нарушение времени закрытия магазинов он не отсеивал тех, кто регулярно подкидывал что-нибудь в кофейную кассу участка.

Довольно скоро Айхингер понял: рыба гниёт с головы. Гарек же, напротив, твёрдо держался другого принципа: кто много работает, тот много ошибается, а тех, кто ошибается, не повышают.

Впрочем, то, что Гарек, несмотря на возраст, как и Айхингер, всё ещё оставался инспектором отделения, объяснялось совсем иной причиной, которую Хогарт понимал слишком хорошо. В конце концов, он знал обоих больше пятнадцати лет.

Впервые он встретил их в «Фельзенкеллере» в Брунн-ам-Гебирге, на частном стрельбище, когда оформлял разрешение на оружие. Тогда в уголовной полиции табельным пистолетом ещё служил старый «Walther PP» калибра 7,65 мм. Теперь полицейские носили «Glock 17» в кобуре для быстрого выхватывания.

Хогарт по-прежнему регулярно встречал там обоих — Гарека чаще, Айхингера время от времени, — хотя сам ездил в «Фельзенкеллер» главным образом затем, чтобы поддерживать связи в кругах уголовной полиции.

В последнее время, правда, он появлялся на стрельбище всё реже. В его работе оружие по-настоящему не требовалось, и до сих пор ему ни разу не приходилось стрелять в человека… если не считать прошлого года, когда он оказался в Праге из-за одного страхового дела.

После того случая пистолет всегда лежал в бардачке его машины, но Хогарт к нему не прикасался. Ему расхотелось стрелять в «Фельзенкеллере» — даже по картонным фигурам.

Когда солнце ушло за крыши, площадь вокруг Хогарта начала пустеть. Прилавки один за другим разбирали; Хогарт тоже стал укладывать пластинки и автографы в коробки.

Где-то под горой прозрачных обложек зазвонил мобильник. Курт.

Как и каждое воскресенье вечером, брат не мог не потрепать ему нервы. Хогарт ответил на звонок.

— Нет, твои фильмы я всё ещё не продал — кроме одного, но покупатель потом сдал его обра…

— Дело не в этом! — перебил Курт.

Голос у него звучал не так расслабленно, как обычно. По воскресеньям Курт, хиропрактик, пациентов не принимал: этот день он неизменно оставлял для семьи. Правда, с Сабиной у него сейчас всё шло не слишком гладко, но обычно настроение Курту это ничуть не портило.

— Что случилось?

— Можешь оказать мне услугу? — спросил Курт.

Хогарт со стоном опустился на ящик. Похоже, он чемпион мира по оказанию услуг.

— Выкладывай, — проворчал он.

Курт рассказал, что в пятницу доктор Абель Островски оставил ему сообщение на автоответчике. Нейрохирург был преподавателем Курта в университете и бывшим заведующим отделением в больнице, где Курт после окончания учёбы работал врачом-стажёром.