Чужая траектория (СИ), стр. 51

Окна стояли распахнутые настежь. С территории несло нагретой пылью, обрывком разговора от курилки, далёким лязгом с погрузки; июньское утро было уже в полной силе, и свет ложился на кульман ровно, плотно, без той зимней серости, при которой он просидел над семёркой всю минувшую зиму. В этом свете и синька казалась голубее, и линии на ней отчётливее. Он выпрямился у доски без той заминки под спину, какой требует утро, и провёл рейсшиной длинную линию с одного раза, твёрдой рукой; карандаш шёл, как по маслу, и это было приятно само по себе, помимо всякого дела.

Он отложил рейсшину и прошёл к дальней стене, где стоял компоновочный макет блока Е — третью ступень в группе уже звали коротко, по индексу. Реечный, в полроста, со снятой обшивкой, поставленный так, чтобы видны были баки, оба, и тракт между ними, и короткая рама под камеру. Аркадий обошёл его кругом, приглядываясь. Всё в этой ступени было устроено тесно и невесомо разом: баки сидели почти впритык, перегородка между ними тонкая, тракт от бака до камеры короткий, без того запаса длины, какой давал семёрке играть настройкой. Лёгкая ступень, считанная на то, чтобы тащить немного и далеко; каждый лишний килограмм отъеден от неё заранее, и оттого нечем будет добрать жёсткости там, где она понадобится. Он тронул пальцем реечную перегородку — макет, понятно, ничего не весил и про настоящую раскачку сказать бы не смог, но руке было яснее, чем глазу.

Комната была новая, ещё не обжитая группой. Несколько кульманов с разложенными синьками третьей ступени, расчётные столы, у дальней стены тот самый макет. На листах виднелись чужие пометки, незнакомые почерки, чьи-то прикидки на полях, сделанные до него; группу собирали с миру по нитке, из разных отделов, и каждый принёс с собой свою руку. Пахло бумагой, тушью и кисловатым аммиаком светокопии. Здесь не было ни масла, ни металлической пыли, ни того низкого гула, что остаётся в груди после смены у стенда; здесь думали и чертили, а железо собирали в другом месте и пока не скоро. После цеха, где он провёл весну руками, это походило на отдых, и он отдыху не верил.

Семихатов прошёл вдоль кульманов и остановился у его доски вполоборота, как стоял всегда, будто его ждали ещё в двух местах. Круглые очки, застёгнут на все пуговицы, сух и подобран.

— Ефремов. Устойчивость по новой ступени — за вами, как и по той. — Он тронул пальцем угол синьки, не разворачивая разговора. — Только считать всё заново. Старое не ляжет: масса другая, тракт короче, баки иначе. Что верно для семёрки, для этой неверно.

— Понял.

— Сперва разберитесь с компоновкой. — Он качнул головой в сторону макета. — Поживите при ней неделю, прежде чем сядете за цифры. К расчёту после. — И отошёл к соседнему кульману, где двое уже разводили схему наддува.

Это было не как в мае. В мае от него ждали свода к утру, расписанного по графам до последнего режима; теперь указали на железо и оставили думать. Аркадий снова склонился над синькой. Тонкая длинная ступень лежала перед ним вычерченная начисто, и он знал — не из этого листа и не из расчёта, а оттуда, из разобранного давно и не им, — в каком месте она его подведёт и сколько раз. Знание лежало под рёбрами сухим грузом, не помогая и не мешая; читать чертёж оно не помогало совсем, и цифры из него не доставались. Можно было помнить, что мост рухнет, и не уметь сосчитать, в котором пролёте.

И всё-таки эти первые дни были хороши. Задача стояла большая и чистая, не запятнанная пока ни сроком, ни спором, ни чужим недоверием: новая ступень, которую надо понять с нуля, своей рукой и своей головой, как в институте понимают незнакомую машину. Он раскладывал синьки, сличал сечения, прикидывал на полях, набрасывал выкладки лист за листом и заполнял их быстро, в охотку. Лето стояло за распахнутыми створками, считалось легко, и можно было на час-другой забыть, чем всё это кончится, и просто разбираться в железе, как разбирался когда-то, до всего.

От двери прокатили тележку с рулонами синек, и Пашка, разбиравший их у дальнего стола, окликнул через комнату, не отрываясь от рулона:

— Ефремов, по баку горючего лист у тебя? Третий который.

— У меня. Заберёшь?

— Потом подойду. — И снова уткнулся в рулон, окая на «потом».

«Ефремов». Год назад был бы «Аркаш». Аркадий отметил на полях синьки два места лёгким нажимом карандаша — там, где стоило начать, — и придвинул табурет ближе.

Считал он не один день. Июнь перешёл в июль незаметно, как переходит лето на режимном предприятии, где время мерят не календарём, а сроками: к разбору, к планёрке, к концу месяца. Аркадий держал на себе продольную устойчивость блока Е — ту самую раскачку, которую на семёрке всю весну гасили вслепую. Считал по старинке, линейкой и столбиком, не доверяя чужому арифмометру с его готовым ответом без дороги к нему. «Феликс» у соседа стрекотал целыми днями, ручку рывком вправо на счёт, рывком влево на сброс; Аркадий для своего им не считал — арифмометр выдавал итог разом, минуя те места, где как раз и хотелось задержаться, — и перемножал столбиком, медленнее, зато с каждым шагом на виду.

Прикидка была грубая, на руках: масса ступени, жёсткости набора, длина тракта, частоты, на которых баки и магистрали отзовутся в лад работающей камере. Точного механизма у него не было, его пока ни у кого не было — раскачку эту в группе называли для себя автоколебаниями и гасили на стенде по симптому, не доискиваясь причины. Но и грубой прикидки хватило, чтобы число вышло нехорошее. Запас по продольной устойчивости истончался там же, где и на тяжёлой сборке весной, только тоньше: ступень была легче, набор оголённее, тракт короче, и раскачке было где разойтись. Дважды он сбивался в колонке и начинал её заново, ища, где соврал накануне. К третьему разу колонка сошлась, и число держалось.

Вокруг шёл обычный рабочий гул: у среднего кульмана спорили вполголоса о наддуве, кто-то носил листы к копировщику и назад, к одиннадцати в комнате уже стоял ровный табачный слой под потолком. К июлю группа обжила комнату — кульманы сдвинули теснее, на стенах прибавилось синек, у каждого завёлся свой угол и своя стопка, и распахнутые створки уже не спасали от духоты: лето вошло в полную силу, и к полудню тушь на пере подсыхала быстрее, чем доводишь линию. Аркадий прогнал колонку ещё раз, медленнее прежнего, на случай, если хочет увидеть то, чего нет. Не хотел. Тогда он встал, прошёл к кульману Семихатова и подождал, пока тот закончит со своим листом.

— Что у вас.

— Здесь пойдут продольные колебания. — Аркадий положил перед ним прикидку, разворотом. — На этих частотах. Проблема вылезет, когда ступень заработает.

Он произнёс это тихо, тише, чем выходило само, по-рабочему, как говорят про шов, который не понравился. Это было то самое, что он всю свою службу здесь пробовал выговорить и не мог: тогда его не слушали, тянули за рукав к срокам, отмахивались — сыро, мимо. Теперь он говорил из другого места, и это было непривычно настолько, что он ловил себя на лишней твёрдости в голосе, ненужной, когда тебя и так слушают.

Семихатов глядел на лист с полминуты. Снял очки, потёр переносицу, надел снова.

— Запишу. — Он провёл ногтем по строке, где истончался запас. — Чем подтверждаете? Это прикидка. На руках, на глаз.

— Строгого вывода нет, — Аркадий не стал хитрить. — Есть тонкий запас и есть основание считать, что это вылезет. Раньше или позже.

— Основание. — Семихатов не отмахнулся, как отмахнулись бы зимой, и в этом было всё различие; он принял лист, отметил у себя коротко, в своей книжке. — Учту при отработке. Поставлю наблюдать на стендовых. Но график на прикидке не двину, Ефремов: на нём изделие к осени, а у вас тонкий запас без числа. Принесёте цифру, которую можно положить на стол, — пойдём с ней дальше. Хоть наверх.

— Понял.

Семихатов отошёл, а Аркадий с минуту стоял у доски, не берясь за карандаш. Выслушали, записали и не сдвинули ничего; он этого и ждал. Всё упиралось в цифру, которой у него не было и взять было неоткуда.