Чужая траектория (СИ), стр. 5
Аркадий отложил папку и открыл следующую книжку. Это был журнал испытаний Р-7. Копия, сделанная на плохой бумаге под копирку, с уже выцветшим текстом. На полях виднелись пометки красным карандашом, много, разной длины. Вопросительные знаки. Подчёркивания. Иногда короткие фразы: «почему?», «сверить со сводкой», «узел 4??».
И все эти пометки кучковались в одном месте. Вокруг канала вращения.
Аркадий листал медленно, стараясь вникнуть, как вникает человек, который должен продолжить чужую работу с того места, где её прервали.
Он не отписывался от этой работы упорно копал. Двенадцатого июля, когда семёрка потеряла устойчивость на тридцать третьей секунде, у него в голове уже лежали готовые подозрения. Ему оставалось только сопоставить случившееся с тем, что он уже знал.
Аркадий нашёл это в самом низу папки, на отдельном листке. Лист был подколот канцелярской скрепкой к остальным, с пометкой сверху: «14.07.1957». Через два дня после аварии. За три дня до сегодняшнего утра.
Тот же почерк. Все предельно коротко, без воды, как пишут для себя:
«После 12.07 — всё сходится. Узел 4. Короткое на корпус при возросшей вибрации. Надо убедиться и написать справку к 24.07».
Аркадий смотрел на эту запись долго.
«Ты уже дошел. Сам! И срок поставил — двадцать четвертое. Еще неделя, и это была бы твоя справка. А я сейчас всё это подберу и сдам уже завтра — в обед — и оно станет моим. Хотя не моё».
В груди у него защемило. Он выдохнул. Потёр пальцами лоб. «Не ворую, а доделываю.» Он задержал взгляд на листе. «Наверное, это все же другое». Он сам конечно же не был уверен, правда ли это другое. Но этой формулы ему хватило, чтобы вернуться к бумагам.
Под записью от четырнадцатого июля лежал ещё один лист — черновик справки. Два листа плотного формата, исписанные с двух сторон. Та же логика, что в тетради из общежития, но на полшага дальше: здесь уже были формулы, были расчёты, были выводы. Конечно, они были не полные, этого бы хватило прежнему Аркадию, чтобы дойти до сути проблемы за вечер.
То ли от осознания, то ли от облегчения, Аркадий откинулся на стуле.
С другого конца зала, не отрываясь от своих бумаг, разразился Пашка:
— Аркаша, бежим обедать через двадцать минут! Я прошу тебя, не утони в расчетах!
— Понял, Паш!
Аркадий повернулся к окну. Солнце стояло уже высоко, листва от него отражала свет зелеными брызгами. В форточку раз за разом влетал гудок полуторки с другого конца завода.
Оставалось двадцать минут. Аркадий их решил потратить на раздумье о следующем: что писать вечером, когда сядет за чистовик. Брать готовый черновик и доводить его до ума? Или переписать с нуля, добавив то, чего прежний хозяин ещё не успел понять, но что знал он сам из будущего? Его взгляд вновь зацепился за схему Р-7, настоящую, живую и столь красивую.
«Брать готовое. Доводить до ума. Не прыгать выше головы».
К двенадцати тридцати Пашка как тень уже стоял у него за плечом.
— Ну что, пошли обедать. Если хоть еще промедлим, то Клавдия Петровна опять свою рыбу достанет, и не видать нам котлет.
В столовую шли втроём. По дороге к ним прицепился Костя Ефимов, долговязый расчётчик лет тридцати, из соседней группы. У Кости было красное от летнего солнца лицо и странная манера говорить, как будто он всё время досказывает начатую другим человеком мысль.
В столовой гудело. Длинные деревянные столы, плитка на полу, запах варёной капусты и жареного лука, голос кассирши, которая быстро считала в уме и раздавала сдачу почти без паузы. У раздачи стояла небольшая очередь, они встали в хвост.
Пашка взял два подноса, себе и Аркадию.
— Тебе щи или борщ?
— Давай-ка сегодня щи.
Валентина Ивановна, полная женщина лет пятидесяти в белом халате и такой же белой шапочке, налила им по тарелке, положила поварёшкой гречку с котлетой. Её коллега Клавдия Петровна молча поставила сверху компот. На кассе Аркадий полез в карман пиджака — там, в правом, как и было привычно телу, лежали сложенные вчетверо рубли. Он отсчитал рубль двадцать копеек. Кассирша, пожилая, в очках на серебряной цепочке, взяла деньги, быстро их пересчитав.
У окна, за «инженерными столами», уже сидел Семён Горбань, ровесник Аркадия, сероглазый парень с серьёзным для двадцати четырёх лет лицом. Он махнул им рукой.
Они сели. Пашка, прежде чем взяться за ложку, торжественно объявил:
— Товарищи, у нас в отделе сегодня сенсация. Пашка на планёрке выдал «узел номер четыре»!
Костя с открытым от удивления ртом оторвался от щей.
— Серьёзно?
— Серьёзно, серьёзно.
— А что Черток то?
— Бросил: «Очень интересный вывод». Правда, еще нагоняй за завтраки с отчетом дал, но!
Семён присвистнул.
— Ух ты, это у него высокая оценка. Такое не каждый ведущий услышит в свою сторону, а тут в сторону Аркаши.
— Я знаю, что это у него высокая оценка, — Пашка пожал плечами, с удовольствием подбирая капусту. — Вот я и говорю — невероятная сенсация!
Аркадий молча ел щи, крепкие, наваристые, с лавровым листом и редким перцем горошком. Он не поднимал глаз от тарелки и не подыгрывал разговору: тихоня Аркадий и здесь, наверное, молчал.
Тема сенсации держалась минуты две и сдохла сама собой. Костя переключился на футбол:
— Армейцы весь двор переспорили. Ты видел, что в газете пишут?
— Чего там? — поднял брови Семён.
— Да ничего хорошего. Второй матч, а разговоров на пять.
— Кстати! Я в школе вратарём стоял на соревнованиях!
— Ну и чем кончилось?
— А ничем, напихали мне, и мы проиграли, защита слабая была, не я!
Аркадий слушал, перебирая ложкой, каждую деталь о коллегах, работе, да и вообще мире вокруг.
— Аркаш, на «Журавлей» попасть удалось? — спросил его вдруг Семён.
— Не успел, расчетами зашиваюсь, Семен.
— Сходи, обязательно сходи, серьёзный фильм. Не «Карнавальная ночь», не комедия, совсем про другое фильм.
— А я с Верой на той неделе ходил, — Пашка подгрёб гречку. — Она плакала потом всю дорогу.
Аркадий поднял глаза на коллег и перевёл взгляд обратно в тарелку.
Разговор шел сам собой, как это бывает у закадычных коллег, потом как-то перескочили на семейные комнаты, и Костя проворчал, что у него по очереди ещё минимум полтора года, но потом оживился:
— Козлов вчера своей радостью весь ОКБ освещал!
— Неужели ему комнату дали, так быстро?
— Ага! Пятый корпус, на втором этаже.
Пашка подобрал с тарелки последний кусок котлеты:
— Видел его в коридоре утром сегодня, просто одна большая лампа, завидно даже немного.
Костя повернулся к Аркадию:
— А ты чего молчишь, Ефремов? Местком все тянет и тянет?
Ложка замерла на полпути. Семейная комната значит… Аркадий, выходит, уже что-то подавал. А когда — чёрт его знает.
— Последний месяц не следил за этим, в местком не заглядывал, — выговорил он с некоторой опаской. — Надо узнать.
— Ты спроси в месткоме, — Семён поднял брови. — Ты ж в конце прошлого года записывался, сколько можно.
— Спрошу, Семён, спасибо.
Пашка поглядывал на Аркадия. Потом спросил:
— Светке обязательно привет передашь от меня, когда увидишь?
— Передам, Паш.
— На выходных как всегда в Москву поедешь?
— Ага.
Разговор тянулся еще минут пять, а потом перед уходом из столовой и вовсе сошел на нет. В месткоме за ним числилась какая-то очередь, заведённая ещё в конце прошлого года. И Светлана на выходные почему-то уже подразумевалась всеми как часть его жизни.
Все время после обеда прошло за столом. Весь записи Аркадия, касавшиеся, расчетов, переносились в чистовик уже новым его почерком. На втором листе пришлось задержаться чуть подольше. Там, где прежний хозяин оставил «вывод очевиден», Аркадий вписал саму аккуратную последовательность расчётов, которая могла бы готовиться молодым инженером целую ночь.