Чужая траектория (СИ), стр. 29

Наблюдательный пункт был всё той же ровной площадкой на возвышении, обнесённой невысоким бетонным барьером, с банкой для окурков у края. Собралось человек двадцать пять или тридцать — инженеры, военные, несколько из них в штатском, но такое не скроешь. Аркадий встал у барьера, рядом группа СУ; Кошкин стоял через два человека от него, с расчётным блокнотом в руке, очки в тонкой оправе. Стартовая площадка была отсюда видна целиком, в полутора километрах: ферма обслуживания, на ней ракета, подсвеченная прожекторами в несколько лучей, тонкая и серебристая, маленькая на таком расстоянии. У барьера, среди проектантов, Аркадий заметил невысокого сухого человека с седоватой бородкой, в плаще, без шляпы, узнал. Проектант стоял там, где должен был стоять. Аркадий вернул взгляд к ракете.

К семи восток уже светлел: у самого горизонта лежала оранжевая полоса, и степь из серо-синей понемногу уходила в розово-золотую. От вышек, от фермы, от людей у барьера по земле начинали вытягиваться длинные косые тени. К половине восьмого верхний край солнца вышел из-за горизонта, и ракета поймала боковой свет с востока, так что одна её сторона горела тёплым, а западная оставалась серой. Прожекторы на ферме ещё горели, но в наступающем свете гасли по одному, теряя силу. Воздух остался холодным, но цвет у всего стал тёплым.

По громкой связи пошли команды короткими фразами: «расчёт готов», «температура штатная», «давление штатное». Голоса были спокойны и рабочие — так говорят люди, которые делают это не в первый раз. Прошло отдельной строкой: «параметры физиологии — норма». Имени в трансляции не звучало — только подопытный, биологический объект, штатные цифры. «Минутная готовность», — и за минуту до старта взвыла сирена, короткая, и смолкла. На НП замолчали и замерли; кто-то опустил недокуренную папиросу в банку у барьера.

Шёл обратный отсчёт, без интонации, и на «зажигание» у подножия ракеты вспыхнуло белое — беззвучно, потому что свет шёл быстрее звука. У основания стола раскатилось облако пара и пламени. Через три-четыре секунды докатился рёв, и это был не звук, а давление: воздух стал плотным, прошёл через грудь и рёбра низким гудением, от которого дрожало внутри. Ракета постояла мгновение на пламени, как на постаменте, и пошла вверх — сначала так медленно, что казалось, будто она не летит, а висит, потом быстрее, серебристая чёрточка с длинным белым факелом в основании. Над горизонтом разворачивался белый столб, теперь в розово-золотом утреннем свете, не в темноте; он поднимался и таял в высоте. По ветру понесло бетонную пыль. На НП прошёл общий тихий выдох, и сразу за ним — несколько негромких голосов, которые тут же стихли.

Динамик громкой связи перекинули на приём. Аркадий ждал, и в этом ожидании не было страха — он знал, что пуск пройдёт, что орбита будет, что сигнал примут. В первую командировку он стоял здесь же и боялся, что одним своим присутствием сместил что-то в чужой истории; теперь этого страха не было. Через несколько минут в треске динамика проступили короткие одинаковые посылки, и кто-то сказал вполголоса: принимают. Прохождение над полигоном, телеметрия идёт, орбита есть. Успех.

Воскресенский и Черток стояли неподалёку у барьера. Черток смотрел на восток, туда, где погасла точка, потом коротко, в сторону:

— Хорошо, пора идти в МИК, проводить наблюдения по блоку А.

На этом всё, через десять минут снова закипела работа.

Пуск прошёл — Аркадий отметил это про себя как факт, без подъёма, как отмечают сделанное и сошедшееся с расчётом. Спутник был на орбите, телеметрия шла, всё было штатно. И второе, рядом, тише и без слов наружу: подопытный сейчас там, наверху, в контейнере над их головами, на штатном режиме, под этим самым утренним светом, который ему уже не виден сквозь обшивку. Виток, ещё виток. А на четвертом раздалось.

— Дыхание не идет!

— Канал точно в норме, может, что с ним не так?

— Канал есть, давления нет, пульса тоже не видим. Температура в контейнере сорок с лишним…

Вот оно, что так боялся услышать Аркадий. Начались бесконечные перепроверки, но телеметрия не врала. Послепусковые дни прошли в её разборах и сворачивании работ. Принятые с борта параметры сверяли с расчётными, закрывали журналы, упаковывали стенды; группа закрыла свою часть к субботе. Спутник шёл по орбите, и сводки об этом передавали по радио, но на полигоне их слушали вполуха — там уже думали о следующем. Спецпоезд шёл обратно так же, тёмно-зелёный, с тёплыми батареями и тем же стуком на стыках. На Казанском вокзале группа разошлась, каждый поехал своей дорогой.

В воскресенье вечером Аркадий ехал электричкой из Москвы в Калининград — той же дорогой, что в октябре. В вагоне было прохладно, несколько пассажиров сидели по скамьям, кто-то дремал, кто-то читал газету. За окном темнело, шли перелески без листьев, мелькали фонари платформ, и между ними ложилась чёрная подмосковная темнота. Ноябрьский воздух стоял за стеклом сухой и холодный. Стекло рядом было зеркалом, и в нём отражалось его лицо. Просто лицо. Он уже не разбирал его на своё и чужое, как в первые недели, — не примеривался, чьё, не искал шва. Смотрел и ничего больше в нём не спрашивал. Отвернулся, поезд пошёл дальше.

До общежития он дошёл в начале девятого. Дежурная на вахте подняла глаза:

— Аркадий Николаевич, вернулся.

— Добрый вечер! Вернулся.

Она кивнула. На столике у вахты лежало письмо — конверт, адрес выписан ровным круглым почерком Светланы. Аркадий взял его, положил в карман пальто, поднялся по лестнице.

В комнате Пашки не было — уехал к Вере на выходные, ничего из этого не знал. Аркадий сел к лампе, разделся не сразу, надорвал конверт. Письмо было короткое и тёплое, её рукой, и начиналось с «Аркаша». Всё к свадьбе готово, писала она; мать ждёт его во вторник после примерки платья, чтобы он сказал своё слово; заявление подано, день в ЗАГСе назначен. Костю Ефимова она уже видела, он заходил — понравился, толковый и тихий, будет свидетелем. Внизу — про маму, что та простыла, но уже на ногах, про брата Колю, что у него в школе четвертная, и просьба написать, какого числа он точно вернётся, чтобы мать не гадала. Подписано просто, без завитков.

Аркадий дочитал, сложил листок по сгибам, убрал в конверт и положил конверт на тумбочку. Лампа над столом гудела на одной ноте. В комнате было тепло и тихо. От пуска третьего ноября до свадьбы двадцать восьмого ноября было двадцать пять дней — ровно столько же, сколько он отсчитал в поезде в октябре, только тогда срок вёл к боксу, а теперь к ЗАГСу. Он потянулся и выключил лампу.

Глава 12. Свадьба

После полигона работа в отделе шла на убыль. Второй спутник был на орбите, телеметрию с борта разобрали по строчкам и закрыли в журналы, стенды свернули. Группа доделывала хвосты — то, что всегда остаётся после большого пуска и что никому уже не интересно. Аркадий сидел за столом, считал, переписывал начисто, сдавал листы Кошкину; всё это делалось руками и краем головы, а остальная голова была в другом месте. Кольца он купил заранее, в будний день, по дороге с метро — простые тонкие, без камня, какие берут инженеры на свою зарплату. Продавщица завернула их в папиросную бумагу. Он сунул свёрток в нагрудный карман и забыл про него до вечера. Свадьба шла к нему сама, как чужой поезд по расписанию, в котором он оказался не машинистом и даже не провожающим, а просто пассажиром с билетом на чужое имя.

Во вторник, двадцать шестого, он заехал к Светлане после работы — ненадолго, на полчаса. Светлана была в новом платье, светлом, с круглым воротничком, ещё с булавками по подолу: примерка не кончилась, Анна Петровна стояла рядом с нитками во рту, куталась в наброшенный на плечи платок и смотрела придирчиво. Светлана повернулась к нему — и ямочка появилась сама, как всегда, прежде улыбки.

— Только не обнимай, заколота вся, — сказала она тихо, одними губами, чтобы не сбить Анну Петровну со счёта. И, скосив глаза на подол, добавила: — Третий вечер шьём. Не дошьём к четвергу — пойду как есть, в булавках, как ёж.