На погребенных углях (ЛП), стр. 71

— Понятно.

Я сглатываю, ощущая его ярость так, будто она моя, пока он смотрит на Ретта.

— Ты не сказал мне и позволил ей причинять боль тому, что принадлежит мне. Ты предал меня. Предал свой клан.

— Драконосвязанный, я помогал. Позволь мне объяснить, и тогда ты сможешь отпустить меня. Оставить Дарсию в клане.

— Нет, — отвечает Рохан ледяным голосом. — Эльфийка отпустила её, и я позволил ей это, потому что это касалось её. Это её право, как бы мне ни был неприятен её выбор. Но ты был советником, имел место за моим столом и всё равно предал меня… Я не буду снисходителен.

— Я могу объяснить.

— Твоим действиям нет оправдания.

Рохан наклоняется и хватает рукоять топора.

— Я был рядом с тобой годами. Ты убьёшь меня?

— Ради неё? — Он вынимает топор. — Да. Я убью.

Он опускает топор, отрубая ему руку.

Меня тошнит, рука летит ко рту, но я не отвожу взгляд, когда кровь разбрызгивается вокруг.

— Это за то, что ты смотрел, как ей причиняют боль.

Он хватает его за лицо и проводит топором по его рту, разрезая его.

— Это за то, что ты не сказал мне, что происходит.

Он втыкает топор в землю, а затем набрасывается на него, нанося удары один за другим.

— А это за то, что ты вообще решил, будто можешь так поступить с ней, с кланом, со мной!

Рохан не останавливается, продолжая избивать Ретта, который уже почти без сознания. Теперь я понимаю, почему люди считают дракориев варварами.

Он весь в крови, на его лице звериный оскал, и я чувствую его гнев, будто он обжигает меня.

Толпа переминается с ноги на ногу, даже Драконосвязанные смотрят на него с осторожностью. Особенно когда Рохан встаёт, хватает топор и затем отрубает Ретту голову.

Наступает тишина, пока среди толпы не начинается движение, и Дрогонах подходит. Он встаёт рядом с Роханом, и оба смотрят на тело, прежде чем Дрогонах широко открывает пасть и поджигает его.

Никто не осмеливается приблизиться к ним, даже Драконосвязанные, и я стою, не зная, что думать обо всём произошедшем.

Я знаю только одно.

Он сделал всё это ради меня.

Шип, защищающий свою розу.

— Рохан, — тихо зову я, и слышу, как толпа резко ахает, а напряжение наполняет воздух.

Но когда Драконосвязанный поворачивается, я вижу своего Рохана.

Его поза смягчается, и он пристально смотрит на меня, окровавленный и вспотевший, но я не боюсь, когда он приближается ко мне.

Он не причинит мне вреда.

Никогда.

Поэтому, когда он оказывается достаточно близко, с тем настороженным взглядом, который, я уверена, он показывает только мне, я поднимаю руку и кладу её на его окровавленную грудь. На мгновение в его глазах появляется облегчение, но оно тут же исчезает.

— Она эльфийка, и она помогает мне, — говорит он толпе. — Я уверен, вы все знаете правила относительно того, что принадлежит Драконосвязанному?

Он произносит эти слова небрежно, но в них звучит явная угроза.

Все бормочут «да», а затем толпа расходится, оставляя других Драконосвязанных.

— Это было быстро, — говорит Варан. У него разбита губа, должно быть, от предыдущего боя, а у Рохана тоже порез на голове.

— Мы закончили? — спрашивает Дуррук, попивая из кружки.

— Позор, — сплёвывает Караг. — Предатель в твоих рядах?

— Осторожнее, Караг, — рычит Рохан, сжимая кулаки. — Не сейчас.

— Ты…

— Пойдём, — говорит Дуррук Карагу. — Бросим кости.

Караг кривится, но они уходят без лишних слов.

— Я пойду, — говорит Калиан, Тофа всё ещё у него на руках, а его рука закрывает ей рот. Она кричит, пока он уводит её.

— Пойдём, Бо, выпьем, — предлагает Калдар.

И затем остаёмся только я и очень злой Драконосвязанный. Совсем одни.

Я жду Рохана в палатке.

Он ушёл к ближайшему ручью, чтобы искупаться. Не хотел испачкать меня после всего случившегося, и, как бы я ни возражала, переубедить его не смогла.

Теперь мне остаётся только ждать его возвращения, чувствуя, как внутри всё больше нарастает тревога.

Будет ли он винить меня в смерти Ретта и в том, что Дарсию изгнали?

Нет. Я отгоняю эти мысли. Не будет.

Рохан входит в палатку, но расслабленным он совсем не выглядит. Видимо, торопился, потому что даже после купания на нём остались следы крови.

Меня это не пугает. В Подземелье я видела вещи и похуже.

Он ходит взад-вперёд, тихо рыча о том, что должен был убить Дарсию. Я всё ещё чувствую его ярость, но теперь, когда он рядом, тишина вокруг нас и то, что мы одни, постепенно успокаивают меня.

— Она ушла, Рохан, — напоминаю я ему. И это правда.

Сигрид сказала нам об этом, когда встретила по дороге обратно. Она ещё упомянула, что преподала Дарсии очередной урок, но я не стала спрашивать, что именно произошло.

Дарсии больше нет. Ретта тоже больше нет.

Страх, который она во мне вызывала, желание постоянно оглядываться через плечо, тревога от одного её присутствия — всё исчезло в одно мгновение.

Всё кончено.

— Ты должна была сказать мне о них, — в его голосе кипит злость. — Я должен был узнать раньше. Я должен был…

Я сжимаю его руку, и он замирает, глядя на мою маленькую ладонь в своей.

— Я не хотела, чтобы ты знал, Рохан. Не хотела создавать проблемы.

Он поднимает руку и проводит пальцами по моей шее.

— Я не защитил тебя, — хрипло говорит он, осторожно касаясь моего горла. — Это мой долг. А я подвёл тебя.

Его долг.

— Ты не подвёл меня.

— Подвёл. — Его взгляд становится жёстким. — Я взял тебя под свою защиту. Значит, должен был заботиться о тебе. А я не смог тебя защитить.

Этот глупый мужчина.

— Рохан, ты заботился обо мне больше, чем кто-либо другой. — Я касаюсь лент на его предплечье и медленно начинаю развязывать их.

— Почему ты не сказала мне?

Я опускаю взгляд.

— Я эльфийка, Рохан. Никому нет дела до того, что я чувствую и через что прохожу. — Он резко втягивает воздух. — Но я думала, что тебе, возможно, не всё равно.

— Не всё равно, — горячо отвечает он.

Я встречаюсь с ним взглядом и вижу в его глазах всю силу его чувств и его искренность.

— Я боялась, что из-за этого у меня будут проблемы.

— Никогда.

Я киваю.

— Я… кажется, теперь понимаю. Я пыталась сказать тебе однажды, но не смогла. — Я прикусываю губу. — Иди сюда. На тебе всё ещё кровь, тебе нужно снова помыться.

Он смотрит, как я разматываю ленты, и, когда первая падает на землю, я беру его предплечье и подношу к губам, целуя его.

Он замирает, но, когда я беру его вторую руку и делаю то же самое, я поднимаю взгляд, касаясь губами его шрамов. Его взгляд темнеет, а в глазах появляется фиолетовое свечение, ноздри раздуваются.

— Идём. — Игнорируя трепет в животе, я беру его за руку и веду к ванне. — Она была единственной, кто причинял мне такую боль. А Ретт… он просто смотрел.

Он замирает.

— Пообещай мне.

— Что?

— Что это был единственный раз. Что больше никто не посмеет причинить тебе боль. И если что-то подобное случится снова, ты придёшь ко мне.

Я глажу его предплечье, ощущая под пальцами неровности его шрамов.

— Обещаю.

Его плечи мгновенно расслабляются. Затем он начинает раздеваться и садится в ванну, кладя руки на края.

Я беру ткань, наношу на неё мыло и жду, пока появится пена, прежде чем осторожно начать мыть его руку, уделяя особое внимание шрамам.

— Ты чувствуешь моё прикосновение? — спрашиваю я, и он смотрит на своё предплечье.

— Да, но местами оно немного онемело.

— Это больно?

— Только во время Игр.

Я хмурюсь, но не задаю больше вопросов. Просто продолжаю мыть его, давая ему понять, как сильно я благодарна ему за то, что он рядом.

— Я… мне нужно кое-что тебе сказать… — говорю я спустя некоторое время, заставляя себя решиться.