"Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 76

Больница королевы Виктории считается местом, где зародилась дисциплина пластической хирургии. В 1940-х годах необычайно талантливый новозеландец Арчибальд Макиндоу, впоследствии сэр Арчи, обеспечил себе и госпиталю славу тем, что успешно лечил пилотов, получивших сильные ожоги во время Битвы за Британию [50]. До Второй мировой войны таких пациентов не было – летчики неизбежно погибали в деревянных самолетах, быстро воспламенявшихся и не оснащенных парашютами.

Этого нельзя было сказать об истребителях 1940-х «Спитфайр» и «Харрикейн». Отважные пилоты, успевшие покинуть горящие машины, незамедлительно поступали в подразделение больницы в Ист-Гринстеде. Макиндоу смог восстановить поврежденные лица и руки раненых за счет пересадки кожи с других частей тела. Это был мучительно медленный процесс. Хотя пациенты Макиндоу никогда не победили бы на конкурсе красоты, их мышцы и связки снова могли функционировать, что позволило этим людям вернуться к нормальной, активной жизни. Впрочем, многие из них десятилетиями нуждались в повторных пересадках кожи.

В течение нескольких месяцев, пока Стюарту Пайперу восстанавливали лицо, некоторые участники Битвы за Британию, бывало, посещали госпиталь для осмотра и дальнейших пластических операций.

Хирурги конца 1970-х не имели возможности использовать компьютерное сканирование и 3D-реконструкции, чтобы точно определить расположение костей и высоту лица. Они также не могли составить карту лицевых нервов и восстановить их. О том, чтобы вернуть пациенту былую привлекательность, речи не шло, хотя медики сделали все, что было в их силах. Пока продолжалось лечение, Пайпер, с которого редко снимали шлем из бинтов, имел много досуга для размышлений.

Он одинаково напряженно думал о двух вещах. Первая – как построить будущую карьеру. Вторая – как отомстить тем, кто его изуродовал.

Прошло несколько дней после последней операции Пайпера. Во время утреннего обхода палаты пластический хирург Эндрю Браун заметил, что его пациент не мог нормально сомкнуть веки, из-за чего у него болели глаза, пересыхала роговица и возникали проблемы со сном. Было очевидно, что порезы монтажным ножом серьезно и необратимо повредили левый и правый нервы, контролирующие мимику лица. Браун также обратил внимание, что справа лицо Пайпера выглядело более плоским, чем слева. Его глаза были расставлены шире, чем нужно, поскольку кантальные связки, фиксирующие глазные яблоки рядом с переносицей, были раздавлены, что вызвало телекант – слишком большое расстояние между внутренними уголками глаз.

Несмотря на дальнейшие операции, хирурги так не смогли исправить это положение, в результате чего левый глаз оказался дальше от центральной линии, чем правый. Из-за этого Пайпер выглядел неестественно – разница в расстоянии была незначительной, едва заметной, однако его вид казался угрожающим. Люди, с которыми он встречался, не могли понять, почему он вызывает у них такое чувство тревоги. Ощущение усугублялось полным отсутствием мимики: двигались лишь глаза и совсем незначительно – губы.

Ему сделали еще одну операцию – вставили золотые грузики в верхние веки, чтобы он мог нормально закрывать глаза, и в итоге к неподвижности лица добавилось еще и косоглазие.

За те восемь месяцев, что Пайпер провел в больнице, трое бандитов были опознаны свидетелями и арестованы. Они предстали перед судом, и их приговорили, по мнению Пайпера, к смехотворно коротким срокам заключения.

Он решил подождать, когда их освободят из тюрьмы, и сделать все, чтобы они больше никогда и ни с кем не поступили так, как с ним.

Осторожный, расчетливый и финансово независимый молодой человек с удовольствием выбирал для мести подходящий момент, дабы избежать подозрений, и с помощью наемных громил расправился с каждым головорезом с интервалом в два года.

Первого, главаря, он ослепил и плеснул ему в лицо серной кислотой, заставив при этом слушать на максимальной громкости песню группы Тома Робинсона «Рад, что я гей».

Второго и третьего жестоко избили, и Пайпер удовлетворился тем, что они поняли причину нападения.

Он был слишком умен, чтобы его когда-нибудь арестовали или связали его имя с этими избиениями. Изворотливость Пайпера подтверждало и то, что ему удавалось десятилетиями вести преступную деятельность незаметно для полиции.

Сегодня шестидесятитрехлетний Пайпер, фанатично занимавшийся фитнесом, мог похвастаться отличной формой. У него было узкое лицо, обрамленное гладкими крашеными черными прядями с тщательно ухоженной проседью, и весь имидж сурового мужчины напоминал об актере Клайве Оуэне, но двойные шрамы на щеках придавали ему более жестокий вид. Даже во время отдыха он был неизменно одет в сшитый на заказ костюм в тонкую полоску и белую рубашку со строгим галстуком.

Глядя на Пайпера, никто не мог определить, в хорошем или плохом он настроении. Благодушествуя, он был в лучшем случае язвителен, а когда злился, ни один человек из его немногочисленной команды не смел сказать ни слова против. Даже Роберт Килгор, хотя тот прекрасно понимал, что является единственным незаменимым, а также самым высокооплачиваемым сотрудником, причем с большим отрывом от прочих. Пайпер сделал его чрезвычайно богатым человеком.

В данный момент Пайпер пребывал в самом что ни на есть ужасном настроении. Они с Килгором шли по Длинной галерее особняка в Бьюлей-парке – бывшем поместье, внесенном в список архитектурных памятников первой степени. Галерея представляла собой увешанное великолепными картинами помещение с лепным потолком, пилястрами и стенами голубого оттенка веджвудского фарфора.

Пайпер, одетый, как всегда, в костюм, вышагивал вперед, за ним с трудом поспевал Килгор, не понимая, куда клонит мрачный босс. В 13:45 тот позвонил и велел явиться. Килгор работал в переоборудованной конюшне в задней части дома и, услышав приказ, резко вскочил – насколько резко может вскочить с места худой заядлый курильщик семидесяти двух лет, который после увольнения с армейской службы ни дня не занимался спортом, за исключением бурного секса.

26. 28 сентября, суббота

Наконец в третьем часу дня очередь дошла до пары с акварелью, похожей на абстрактного кузнечика. Они стояли в очереди перед Гарри и Фрейей. Эксперт по живописи Оливер Десаута взял картину, поставил на мольберт и тщательно закрепил. Это был высокий мужчина лет пятидесяти, с уложенными гелем волосами с проседью и тонкими усиками, в ярко-розовом костюме и лаймово-зеленом галстуке. Излучая обаяние и неподдельную доброжелательность, Десаута внимательно осмотрел лицевую и оборотную сторону работы. Оператор стоял рядом, направив камеру на него и на владельцев.

Затем Десаута начал расспрашивать их о произведении. Оно явно ему понравилось, и он назвал имя художника-акварелиста, о котором ни Гарри, ни Фрейя никогда не слышали. Впрочем, им обоим, пожалуй, не меньше, чем молодой паре, не терпелось узнать цену.

– Ну что ж, – наконец произнес Десаута, – если выставить эту картину на аукцион, то, думаю, за нее дадут от тысячи до полутора тысяч фунтов.

У молодых людей был очень довольный вид. Эксперт вручил им картину, и они радостно удалились.

– Итак, потанцуем, – пробормотал Гарри жене, когда они вышли вперед и молодая ассистентка спросила, как их зовут.

Как только Фрейя ответила, глаза ассистентки загорелись.

– Ах да, – сказала она и повернулась к стоящему сзади взъерошенному парню в джинсах и футболке, держащему в руках планшет с зажимом. – Мистер и миссис Киплинг, – объявила ассистентка и что-то неразборчиво добавила.

Лохматый кивнул и сделал пометку, а затем обратился к Десауте:

– Это, возможно, Фрагонар, Оливер.

Приказав операторам не снимать, Оливер Десаута шагнул вперед и произнес своим почти невозможно гламурным голосом:

– Ага, мистер и миссис Киплинг… Вы, случайно, не родственники Редьярда?

Оба, чертовски нервничая, вежливо улыбнулись.