"Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 602

Нужно спешить, но не слишком. Я обхожу переднюю часть «Вояджера», закрываю капот, подбираю перцовый баллончик и молоток. Перекидываю их на пассажирское сиденье, сажусь за руль и закрываю дверь. Поворачиваю ключ. Сюрприз; двигатель работает просто отлично.

Я присоединяюсь к потоку запоздалых автомобилей, который движется к выезду, поворачиваю налево и следую по трассе № 9 в направлении Кингстона, моста и дома.

В доме горит только настольная лампа в гостиной, ночник для чтения в спальне Билли и свет наверху лестницы. Чуть больше одиннадцати, и Марджори, как я и надеялся, уже легла спать. В противном случае мне пришлось бы нарезать круги по району, пока она не ляжет, что очень бы нервировало. Билли не спит, но он не выйдет из своей комнаты.

Мне не нравится, что тело все еще со мной, но я боялся останавливаться по пути, чтобы провести необходимую подготовку. Можно найти место, которое выглядит совершенно безопасным, темным и безлюдным, и оказаться застигнутым врасплох: появятся прохожие, или зажжется свет, или проедет полиция. Я в наибольшей безопасности дома, в своем собственном гараже, пока семья благополучно спит.

Я нажимаю на пульт дистанционного управления на козырьке, и дверь гаража открывается, внутри загорается лампа. Я заезжаю, снова нажимаю на пульт и жду, пока дверь закроется, прежде чем вылезти и зажечь основное освещение. (Лампа автоматически выключается через три минуты после закрытия двери.)

Теперь нужно позаботиться о теле, по крайней мере на ночь. Я открываю коробку с пластиковыми пакетами, которые купил в торговом центре. Они очень большого размера, их еще называют «для листьев и травы», темно-зеленые, со шнурком-завязкой наверху. Затем надеваю белые хлопчатобумажные перчатки, тоже купленные в торговом центре, сдвигаю боковую дверь «Вояджера» и смотрю внутрь, на сверток из зеленого одеяла.

Сначала я стаскиваю одеяло и запихиваю его в пластиковый пакет. Туда же бросаю молоток и перцовый баллончик. Затем отставляю этот пакет в сторону и достаю из коробки другой.

Это самая сложная часть. Я разворачиваю брезент и с облегчением вижу, что крови почти нет – лишь немного вокруг раны на лбу и несколько струек из носа и ушей. Г. К. Э. умер в тот же миг, как я ударил его; лучший исход для нас обоих.

Тело все еще сохраняет гибкость, но это ненадолго. Я прижимаю руки Г. К. Э. к туловищу, они почти распрямлены в локтях, так что кисти с частично согнутыми пальцами оказываются чуть выше паха. Затем беру катушку толстой проволоки для картин – еще одна покупка в торговом центре, – обматываю ее конец вокруг ремня Г. К. Э. и скручиваю, чтобы надежно закрепить.

Ноги трупа вялые, не хотят двигаться, но я надавливаю и подталкиваю, заставляю их согнуться, поджаться, и в итоге его колени придавлены к груди, а лодыжки ложатся на предплечья. Я перекрещиваю проволоку поверх его ног, отламываю этот кусок в месте перегиба, а затем закрепляю и второй конец на ремне.

Теперь Г. К. Э. – компактный сверток, ноги, руки и туловище сложены вместе. Но я хочу быть уверенным, что все пойдет как надо, поэтому упираюсь плечом в его ботинки и подталкиваю вверх, чтобы появилась возможность просунуть следующий отрезок проволоки, продвинуть его до самой талии. Затем я отпускаю тело, отламываю проволоку и скручиваю ее поверх голеней, пока она не впивается в кожу – туже скрепить невозможно.

Запихнуть связанное тело в пакет для листьев и травы оказывается не так сложно, как я ожидал. Возможно, я просто действую на адреналине, не знаю. В любом случае прошло, казалось, одно мгновение, а на цементном полу уже стоит второй сверток.

Теперь я снова открываю первый пакет и запихиваю в него брезент. Идея состояла в том, чтобы тело не касалось моей машины; если его найдут – хотя я надеюсь, что нет, – то на нем не обнаружится никаких волокон, краски или чего-либо еще, что могло бы связать убийство с «Вояджером». А то, что касалось машины, например брезент и одеяло, отправляется в отдельный пакет.

Также в этот пакет летят: катушка с остатком проволоки для картин, коробка с пластиковыми пакетами и, наконец, перчатки. Завязывая шнурок, я тру его ладонями. Никаких отпечатков пальцев.

Я надеваю рабочие перчатки с верстака, чтобы втиснуть два полных пластиковых мешка для мусора в угол гаража и окружить их хламом, который, кажется, естественным образом скапливается там, особенно с тех пор, как мы продали «Сивик». Оба пакета громоздкие, но один намного тяжелее другого.

Я оглядываю гараж. Все как обычно. Ничего подозрительного. Гашу свет и иду спать.

38

По дороге к центру переработки я ловлю себя на мысли о концепции кривой обучения и о том, как далеко я по этой кривой продвинулся. И о том, как мне повезло в самый первый раз, с первым Г. К. Э. Как его звали? Сложно вспомнить.

Герберт Эверли, вот как.

Насколько же просто с ним все прошло, гладко, быстро и чисто. Это ободрило меня, сделало все остальное возможным, потому что заставило поверить, что с другими «резюме» я справлюсь так же безупречно. Если бы мне пришлось сначала иметь дело со вторым Г. К. Э., план бы не осуществился. Я просто не был бы готов к этому.

Идея кривой обучения состоит в том, что когда делаешь что-то впервые, то обычно получается не слишком хорошо, но ты обретаешь опыт и узнаешь принципы выполнения работы. Во второй раз выходит лучше, но все еще с недочетами, и ты вновь получаешь знания. И так далее, пока не достигнешь совершенства. Кривая обучения – это дуга, которая начинается с крутого подъема, потому что сперва ты учишь много нового, а затем постепенно выравнивается – ведь, приближаясь к идеалу, узнаешь все меньше и меньше.

Что ж, мне до идеала еще далеко, но со времен Герберта Эверли я прошел долгий путь по кривой обучения. Конечно, ирония состоит в том, что, по мере того как дуга моей кривой выравнивается, я обретаю навык, который никогда больше не буду использовать.

Я, конечно, надеюсь, что мне никогда больше не придется его использовать. Но, признаю, он полезен.

Ранее я отвез Марджори на работу в «Нью-Вэрайети», и, когда выезжал задним ходом на «Вояджере» из гаража, даже мне было сложно что-либо заметить. Темные громоздкие пакеты хорошо устроились рядышком в глубине, вдали от дневного света, среди мешков с птичьим кормом, банок с краской, зимних сапог и прочего хлама, который порождают гаражи, когда за ними никто не следит.

По дороге в кинотеатр я рассказал Марджори историю, которую придумал, лежа в постели прошлой ночью, – о схеме заработка моего друга, из-за которой мне пришлось уехать на несколько часов после ужина. Якобы друг напомнил мне, что правительство США измельчает старые бумажные деньги, и его идея была в том, чтобы договориться с властями и делать новую бумагу, используя измельченную массу. Мы бы производили пакеты, окрашенные в зеленый цвет, с изображением доллара, и продавали бы их под названием «Денежные мешки» – и польза, и что-то новенькое. Я сказал Марджори, что считаю этот замысел неплохим, но она не была в этом столь уверена. Конечно, я спросил друга, с чего мы, собственно, должны начать? Мы оба разбираемся в превращении вторсырья в бумагу, но и все. Нам был нужен политик, чтобы наладить связи с правительством, и маркетолог, чтобы продвинуть «Денежные мешки» на рынок.

– Я ответил ему, – объяснил я Марджори, – что если он найдет пару таких людей и они серьезно отнесутся к задумке, то буду рад присоединиться.

– Ни за что на свете, – сказала она, и я был вынужден согласиться.

Когда я вернулся домой, высадив Марджори у кинотеатра, Бетси и Билли не было. Дочь отправилась на репетицию пьесы, которую ставят в колледже, – «Мышьяк и старые кружева», – и Бетси играет одну из тетушек, загримированная донельзя. Билли ушел к другу, чтобы поработать с новым программным обеспечением (он будет обходиться таким образом, пока наша жизнь не наладится).

Я открыл гараж, загнал «Вояджер» внутрь, закрыл дверь, отодвинул заднее сиденье и погрузил два пластиковых пакета. А теперь я еду в центр переработки.