"Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 575

И помимо прочих соображений, я уже солгал ему, притворился, что ничего не знаю о бумажной промышленности, чтобы он не задумался о причинах моего появления здесь – появления парня с точно такой же трудовой биографией. Но это значит, что мне не стоит продолжать разговор. Что я буду делать, выдумывать какую-то совершенно новую историю о совершенно иной отрасли?

Он возвращается с моим сэндвичем и всеми добавками на толстой овальной фарфоровой тарелке и ставит ее передо мной.

– Долить?

Моя чашка с кофе наполовину полна.

– Пока нет, – говорю я. – Спасибо.

– В любой момент.

Он уходит заниматься другими посетителями, а я жую сэндвич. Я не голоден, отчасти потому, что ел всего четыре часа назад, но в основном из-за ситуации. Я хочу оказаться подальше отсюда, на пути домой. Но мне нужно завершить дело – и только тогда я смогу уехать.

Он возвращается, принимает прежнюю позу – скрестив руки на груди, прислонившись к рабочей стойке.

– А вы в какой области работали? – спрашивает он.

Я на секунду впадаю в панику, но затем говорю:

– Канцелярские товары. – Потому что я кое-что помню об этой отрасли с моих первых лет на должности продавца в «Грин Вэлли Бумага и Целлюлоза». – Блокноты, бланки заказов, бухгалтерские формы, вроде того. Я был в среднем звене, управлял производственной линией. – Затем я выдавливаю смешок и говорю: – Кто знает, может, мы закупались у вас, ребята.

– Не у нас, – говорит он. – Мы занимались специализированной бумагой, для промышленного применения. – Снова ухмылка, снова покачивание головой. – Тоска смертная – для всех, кто не в теме.

– Вы, наверное, скучаете по работе, – говорю я, ведь знаю, что это так, и не могу удержаться.

– Скучаю, – соглашается он, но затем пожимает плечами. – Это просто преступление, что творится в наши дни.

– Вы имеете в виду увольнения?

– Сокращения, уменьшение штата. Все эти вонючие эвфемизмы, которые они используют.

– Мне сказали, – говорю я, – что моя должность «лишилась перспектив развития».

– Неплохо, – кивает он.

– Мне стало легче, – говорю я. Я держу сэндвич, один треугольный кусок, но не ем.

– Знаете, я много думал об этом, – говорит он. – Последнюю пару лет не было других дел, кроме как думать, и я считаю, что общество сошло с ума.

– Все общество? – Я пожимаю плечами. – Я-то думал, дело только в начальстве.

– В том, что начальству многое позволяется, – говорит он. – Знаете, первобытные народы Азии и другие подобные оставляли младенцев на склонах холмов умирать, чтобы не кормить и не заботиться. Или, например, предки эскимосов высаживали на айсберги стариков, чтобы те уплыли и умерли, потому что племя больше не могло ухаживать за ними. Но наше общество – первое, которое берет самых продуктивных людей, в расцвете, на пике возможностей, и выбрасывает за борт. Я называю это безумием.

– Думаю, вы правы.

– Я рассуждаю об этом постоянно, – кивает он. – Но что поделать? Не представляю.

– Тоже сойти с ума, полагаю, – говорю я.

Он широко ухмыляется в ответ.

– Покажите мне как, – говорит он, – и я это сделаю.

Мы вместе посмеиваемся, и он уходит, чтобы пробить на кассе счет пожилой паре.

Пока его нет, я заставляю себя съесть бо́льшую часть еды и допить кофе. Я не могу больше продолжать этот разговор, просто не могу.

Когда я вижу, что он возвращается, то кручу в воздухе рукой – подсказываю, что хочу счет, – поэтому он разворачивается, идет за блокнотом и подсчитывает.

Он явно хочет еще поболтать, но я едва отвечаю. Пусть думает, что я внезапно заторопился. Я оплачиваю и оставляю ему слишком большие чаевые, хотя это глупо. Я имею в виду, действительно глупо, с любой точки зрения.

Когда я выхожу, он кричит:

– Увидимся!

Я улыбаюсь и машу рукой.

По крайней мере, он не предложил мне переночевать у него.

Играет Good Vibrations – старая песня The Beach Boys. «Позитивные вибрации», и я плыву в стеклянной лодке по светящемуся желто-зеленому морю, похожему на средство для мытья посуды, это ужасно грустно, я все время очень грущу, а потом просыпаюсь и обнаруживаю себя в мотеле «Доусонс». Радио включилось в 23:30, как я и настроил. Я встаю, выключаю его и иду в ванную, чтобы помочиться, почистить зубы, умыться и приготовиться к убийству Э. Б. Д.

Мотель «Доусонс» – милое старомодное заведение со стенами из сучковатой сосны, рюшами на абажурах и темным деревянным полом, который скрипит под ногами. В гардеробе вместо двери – занавеска с зеленым узором «пейсли», а внутри на трубе висит множество металлических вешалок. Сантехника старомодная и очень шумная.

В конторе днем я заметил стойку с брошюрами о лыжном спорте, но в это время года они едва ли востребованы. Пожилой управляющий обрадовался при виде постояльца и еще больше – при виде наличных. «Я не очень-то люблю эти кредитные карты, – сказал он мне, – но, полагаю, они теперь надолго».

Наличные: переходная технология.

Я слышу мерный стук по крыше мотеля. Выйдя из ванной, отпираю входную дверь и вижу, что на улице нет ветра и идет дождь, он льется отвесно, причудливыми узорами размывая дорожную грязь на «Вояджере».

Я закрываю дверь и одеваюсь, но не собираю вещи, потому что рассчитываю вернуться сюда, после того как все сделаю. 23:47 – показывают красные цифры на радио-будильнике. Я надеваю плащ и тканевую кепку, очень похожую на кепку Э. Б. Д. Достаю люгер из дорожной сумки и кладу его в карман плаща.

Дверь в мотеле старомодная, и мне приходится запирать ее металлическим ключом. К счастью, здесь есть навес, так что, пока вожусь с замком, не промокну. Я оставил свет в номере включенным, и его мерцание за оконными шторами придает комнате теплый, уютный вид. Я буду рад вернуться сюда.

Перед мотелем припаркованы всего два автомобиля, оба стоят капотами к номерам, где спят владельцы. Один – пикап из Пенсильвании; думаю, что хозяин – рабочий, плотник или кто-то вроде того, ищет место на стройке. Не знаю, почему я прихожу к такому выводу; наверное, просто приятно придумывать истории об окружающих. Изобретать общество.

Другой автомобиль – фургон, переоборудованный под небольшой кемпер. Номерной знак – из Флориды, и я предполагаю, что это пенсионеры. В их жизни больше нет потрясений: зимовка во Флориде, а когда там становится душно и противно – поездка на север. Неплохо.

Но такой быт не для меня, пока еще нет, даже если бы я мог себе его позволить. А я не могу. Один Бог знает, заживу ли я так на пенсии.

Я еду на север, обратно к Личгейту. Машин совсем нет, и огней почти не видно. Дождь ровный и довольно сильный. Он меня замедляет, но, когда я подъезжаю к светофору на Незер-стрит, еще только без пяти двенадцать. И, конечно, красный загорается как раз передо мной.

Заправочная станция слева закрыта, но закусочная впереди справа еще работает. И по дальней стороне перекрестка, сгорбившись под дождем, одетый не по погоде, в ветровку и тканевую кепку, улицу переходит Э. Б. Д.!

Черт! Черт бы его побрал, он уходит раньше! Я же приехал вовремя, черт возьми!

Все должно было быть так просто. Я бы выключил фары, заезжая на парковку. Я бы подождал у входа, увидел бы, как он минует вестибюль, и подъехал. А когда он спускался бы по кирпичным ступеням, я высунул бы люгер в окно и застрелил его. И все.

Но он уже уходит, он уже далеко от закусочной, он уже перешел перекресток и идет по Незер-стрит прочь от меня, сунув руки в карманы ветровки, шагает быстро из-за дождя, движется по правой стороне улицы мимо припаркованных машин, и остается три квартала до его дома на левой стороне.

А этот чертов светофор все еще горит красным передо мной. Вот-вот переключится: желтый для Незер-стрит. Вокруг по-прежнему нет машин, никого не видно, вообще ни души на улице в этот дождь.

Я выключаю фары. Теперь я черен, как сама ночь, и, когда передо мной загорается зеленый, я поворачиваю.

Он движется быстро. Выстрел будет трудным: вправо из левой стороны машины, будучи за рулем, в человека в темноте, идущего под дождем. Ужасно будет промахнуться, спугнуть его, заставить бежать, позволить ему скрыться – он тут же позвонит в местную полицию. (Э. Б. Д. вспомнил бы о телефоне, не растерялся бы, как Рикс, я в этом абсолютно уверен.)