"Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 574

Я глушу двигатель и поднимаю взгляд: светофор снова загорается красным для трассы № 8, и Э. Б. Д. переходит дорогу. Он выглядит так, будто направляется ко мне.

Нет. Он идет в закусочную. Он пересекает парковку, поднимается по трем кирпичным ступеням, заходит в застекленный вестибюль – построенный, скорее всего, из-за суровых зим, – и я вижу, как он толкает внутреннюю дверь и заходит в зал.

Хорошо. Это легко. Он пришел сюда для перекуса или позднего ланча. Когда он закончит и выйдет в вестибюль, я замечу его. У меня будет время завести двигатель, опустить стекло, взять люгер. Он начнет спускаться по кирпичным ступеням, а я подъеду и остановлюсь перед ним. Окликну по имени и, когда он посмотрит на меня, застрелю.

С парковки есть выезды и на Незер-стрит, и на трассу № 8. Как только с Э. Б. Д. будет покончено, я выберу путь – в зависимости от того, куда загорится зеленый свет, – и направлюсь прочь по восьмой трассе. Ни один свидетель не поймет, что произошло.

Я буду дома к одиннадцатичасовым новостям.

Без десяти пять. Он пробыл там почти час. У него там что, девушка? Сколько еще мне придется ждать? Как долго можно сидеть в закусочной посреди дня? У него не было с собой газеты, но, полагаю, в кармане ветровки мог лежать роман в мягкой обложке. Может, его жена занимается уборкой, и он согласился не появляться дома несколько часов.

Мне нужно выяснить, что происходит. Я убеждаюсь, что люгер полностью скрыт плащом, затем выхожу из «Вояджера» и обнаруживаю, что день стал промозглым; резкий ветер несется по Незер-стрит с запада. Я запираю машину и вхожу в закусочную. Э. Б. Д. там нет.

На мгновение меня охватывает безумная растерянность, прямо как в мелодраме. Он проскользнул через черный ход в ожидающую машину и умчался…

Куда? На свидание с той самой девушкой, которую я ему мысленно приписал? Он грабит банки, пока ждет новую работу? (Я и об этом думал.)

Он охотится за мной?

Все это абсурд. Он, без сомнения, в туалете – я вижу указатель налево. Сам же иду направо, нахожу место у стойки, достаю меню из металлической подставки.

В заведении всего пять человек: трое одиночек пьют кофе за стойкой, и пожилая пара ужинает в кабинке. Я размышляю: когда он выйдет из туалета, почему бы просто не застрелить его здесь? Кто сможет опознать меня, будучи в шоке от внезапности происходящего? Мне придется пройтись к «Вояджеру», взять люгер, надеть плащ – сейчас достаточно прохладно, – затем вернуться и, когда он выйдет, покончить с ним.

Нет. Подожди. Подожди, пока он снова сядет, где бы он ни сидел, это будет лучше всего.

Он появляется из-за качающейся двери за стойкой. На нем зеленый фартук, и он несет тарелку с рыбой и картошкой фри, которую ставит перед посетителем слева от меня.

Он здесь работает.

Я так потрясен, что остаюсь на месте, когда он подходит ко мне.

– Добрый день, – говорит он. У него приятная улыбка. Он выглядит славным малым, с честным взглядом и непринужденными манерами.

Менеджер среднего звена, а работает за стойкой в закусочной. Так не покрыть ипотеку за дом в трех кварталах отсюда. Уверен, эти смены помогают – как помогают дни, которые Марджори проводит в офисе доктора Карни, – но недостаточно. И перебиваться здесь не то же самое, что вернуть свою настоящую жизнь.

Я все еще в ступоре. Не знаю, что делать, что думать, что сказать, куда смотреть. Он продолжает улыбаться мне:

– Вы уже определились?

– Пока нет, – говорю я и запинаюсь. – Дайте мне минутку.

– Конечно. – Он проходит дальше вдоль стойки, чтобы спросить другого посетителя, не хочет ли тот долить кофе. Ответ – да, и Э. Б. Д. тянется за стеклянным кофейником.

Не узнавай их. Так я сказал себе, когда начал это. Даже до того, как начал. Не узнавай их, иначе будет гораздо сложнее сделать то, что должен. Сделать то, что должен, станет невозможно.

Он – работник за стойкой в закусочной. Вот кто он. Я не знаю его, мне не нужно знать его, я не собираюсь знакомиться с ним.

Он возвращается.

– Определились?

– Я… э-э-э… я возьму сэндвич с беконом, салатом и помидором. И картошку фри.

Он ухмыляется.

– Сэндвич подается с картошкой, – говорит Э. Б. Д. – У нас тут все первоклассно. Идет с картошкой, капустным салатом и маленьким кусочком соленого огурчика. Годится?

– Звучит неплохо, – говорю я.

– И кофе?

– Да. Совсем забыл. Верно. Кофе.

Он уходит на кухню, а я пытаюсь взять себя в руки. Он пока ничего не заподозрил, или, по крайней мере, ничего, что не списал бы на дорожную усталость, результат многочасовой езды за рулем в одиночестве.

Но что теперь делать? Когда закончится его смена? Мне придется сидеть в «Вояджере» на парковке восемь часов? Шесть? Двенадцать?

Он выходит через качающуюся дверь, идет за чашкой с блюдцем, ложкой и стеклянным кофейником, приносит все это мне, наливает кофе.

– Молоко и сахар там, на стойке.

– Спасибо.

Он ставит кофейник на электрическую конфорку, пока я добавляю в чашку молоко. Затем возвращается, облокачивается на рабочую стойку позади себя, скрещивает руки на груди, дружелюбно улыбается и спрашивает:

– Проездом?

Мне ненавистно смотреть на него, разговаривать с ним, но что еще я могу сделать?

– Ага, – говорю я. – В общем-то, да. – Затем приходит осознание, что так просто не отделаюсь, и я спрашиваю: – А где-нибудь поблизости есть мотель?

– Сетевых нет, – отвечает он. – Во всяком случае, рядом.

– Мне не нужна сеть. Я не очень-то люблю сети.

– Я тоже, – говорит он. – Такое чувство, будто в них нет человеческого тепла.

Черт побери, мне не нужно человеческое тепло между нами, но что я могу поделать?

– Верно, – соглашаюсь я, просто надеясь прекратить разговор.

Он расцепляет руки, указывает в сторону, вправо от меня, подняв голову. Я смотрю на его ближайший ко мне глаз. Жаль, что у меня нет с собой люгера, жаль, что я не могу покончить с этим прямо сейчас.

– Примерно в миле с четвертью к югу, – говорит он, – по трассе № 8 есть место под названием «Доусонс». Я сам, конечно, там не останавливался, я же местный, но говорят, ничего.

– «Доусонс», – повторяю я. – Спасибо.

Я отвожу взгляд, но чувствую, как он изучает меня и что-то обдумывает. Он спрашивает:

– Ищете работу?

Удивленный, я снова смотрю на него, и он излучает настолько естественное участие, что я говорю правду:

– Да, ищу. Как вы догадались?

– Я через это прошел. – Он пожимает плечами. – В общем-то, все еще прохожу. Я вижу это по человеку.

– Нелегко, – говорю я.

– По крайней мере, в наших краях, – добавляет он. – Мне жаль, но у нас просто ничего не происходит. – Он жестом обводит свое рабочее место, свою сторону стойки. – Мне повезло устроиться сюда.

Это возможность получить ответ на вопрос. Я спрашиваю:

– Вы работаете полную смену?

– Почти, – говорит он. – Восемь часов в день, четыре дня в неделю. С четырех до полуночи.

Восемь часов. С четырех до полуночи. Он выйдет в полночь. В темноте я не увижу его лица, он предстанет для меня незнакомцем. В темноте я застрелю его.

– Что ж, это хоть что-то, – говорю я, имея в виду работу.

Он ухмыляется, но качает головой.

– Не по моей части, – говорит он. – Я отдал двадцать пять лет бумажному бизнесу.

Притворяясь, что не знаю, о чем он, спрашиваю:

– Газеты?

– Нет-нет. – Он смеется и качает головой. – Производство бумаги.

– А.

– Я был продавцом, а потом менеджером, – уточняет он. – Годы провел в белой рубашке и галстуке. А потом в один прекрасный день меня вышвырнули.

– Бывает, – говорю я, и с кухни доносится звонок. – Со мной тоже такое случилось, – вдруг добавляю, хотя мне не стоит затягивать этот разговор, действительно не стоит.

– Это, наверное, ваш, – говорит он, имея в виду подоспевший заказ, и уходит, а я использую эту минутную передышку, чтобы сказать себе, что не должен расслабляться и позволять нам быть просто собеседниками, болтающими о мировых новостях. Я должен сохранять дистанцию; ради собственного рассудка – я должен сохранять дистанцию. Ради моего будущего. Ради всего.