Провинциальный шпион (СИ), стр. 49
— Неужто Комарова поймали?
— Всё в своё время, — ответил Пантелеев таинственно. — Вот придёшь и узнаешь.
Ну что ж, пусть будет так. Я положил трубку, навёл порядок в бумагах и на столе и пошёл к начальнику РОВД «делать одно дельце». БАМ на мою удачу оказался на месте. Выслушав сообщение о том, что меня приглашают к «соседям», похмыкал, пожевал губами, потом потянулся к телефону. Тянулся он как-то нерешительно, видимо, ещё не закончил свои размышления.
В конечном счёте никуда звонить Большаков не стал, а вместо этого произнёс:
— Удивительные вещи с тобой происходят, Алексей Николаевич, вот что я тебе скажу. Что-то я не припомню подобных историй с другими сотрудниками. Но доложил ты об этом совершенно правильно. Так будет лучше во всех отношениях и в первую очередь для тебя. Ты ступай, раз встреча назначена, а дальше видно будет.
И благословлённый таким образом, я отправился на рандеву. До «конторы соседей», как и до УВД — десять минут неспешным шагом, так что прибыл я за пять минут до назначенного времени. Запертая входная дверь, кнопка звонка на косяке — сразу понятно: тут вам не проходной двор. Это в милиции всё нараспашку. Но со временем и милиция начнёт прятаться от народа за стальными дверями и турникетами в полный рост. Впрочем, вру: это будет уже не милиция, а полиция, название, которое я на протяжении всей своей будущей жизни так и не смогу принять в полной мере.
Нажал на кнопку звонка, и сразу же клацнул замок — автоматика! Пантелеев встретил меня около поста дежурного. Дежурной частью назвать загородку у окна язык не повернулся бы: просто стойка грудной высоты, за ней стол с несколькими молчащими телефонами и каким-то раскрытым гроссбухом, за столом сотрудник сильно в возрасте, может даже недавний отставник. И тишина.
Пантелеев кивнул дежурному — этот со мной, и мы отправились на второй этаж. В коридорах чистота, тишина, абсолютное безлюдие, в общем совершенно непривычная для меня обстановка. Поймал себя на том, что даже шагать стараюсь аккуратней и не топать. В будущей жизни придётся многократно побывать и в более строгих или, наоборот, помпезных местах, но это будет потом. А здесь и сейчас мои воспоминания о будущем как-то незаметно растворились и о себе больше не напоминали, оставив меня один на один с действительностью.
Пантелеев открыл дверь одного из кабинетов (на дверях забавная металлическая штучка для опечатывания) и широким жестом пригласил меня войти:
— Прошу!
Я осмотрелся — обычный кабинет, почти как у нас, только на одного, к главному столу приставной столик притулился, на стене — Феликс Эдмундович в фуражке и гимнастёрке. В наших кабинетах точно такого же Дзержинского тоже можно нередко встретить. Больше разглядывать было нечего, я прошёл вперёд и занял место в потёртом полукресле перед столом, а Пантелеев расположился с другой, хозяйской стороны. Помолчали. Возможно, мой компаньон ожидал услышать мои нетерпеливые вопросы. Не дождался. Тогда начал сам:
— Дело такое, Алексей. Я уполномочен передать тебе благодарность горотдела КГБ за сотрудничество и значительную помощь в установлении местонахождения без вести пропавшего лица…
Слово «сотрудничество» мне очень не понравилось, и я неожиданно для себя самого скривился, как будто лимон проглотил. От Пантелеева моя реакция не ускользнула, и он даже невольно запнулся в своём выступлении, но потом продолжил:
— … гражданина Комарова.
— Нашли, стало быть? — соизволил я наконец проявить интерес.
Но Пантелеева с официозной стези теперь оказалось не сбить. Он продолжал находиться «в образе».
— И наградить вас, Алексей Николаевич, денежной премией в размере тридцати рублей.
С этими словами Пантелеев вытащил из стола конверт, встал и протянул его мне. Пришлось тоже встать и пожать протянутую руку. Конверт я взял, покрутил в руках, зачем-то посмотрел на просвет и, не открывая, положил на край стола.
— Ну вот, — выдохнул наконец Пантелеев, — официальная часть закончена. Уфф!
Он снова уселся на своё место и откинулся на спинку кресла.
— Теперь спрашивай.
И я спросил.
И Пантелеев рассказал. Да, действительно, моя наводка про Новый Уренгой оказалась очень даже к месту. Работали с двух концов одновременно: местные с Комаровой — здесь, тюменские коллеги — с той стороны. В назначенное время Комарова направилась, уже будучи под контролем, на тот же переговорный, дождалась нужного времени и тут их обоих: цап-царап — и взяли тёпленькими.
Пантелеев хохотнул:
— Знаешь, что этот деятель первым делом заявил? — Как хорошо, что вы меня нашли! Хохма, да и только!
Тут он на секунду задумался, потом вдруг предложил:
— А что, если нам с тобой мерзавчика раздавить, раз уж пошло такое дело? Спрыснуть, так сказать?
И суетливо потёр ладошки. Я возражать не стал. Если хозяин кабинета предлагает, стало быть, знает, что тут можно, а что нельзя. Тем более, что разговор у нас сегодня должен получиться интересный.
Пантелеев чем-то пошебуршал в ящике стола и вытащил на свет отнюдь не мерзавчика, а зелёную армейскую флягу, потряс её около уха: послышалось глухое бульканье — фляга была полна и, как я заподозрил, отнюдь не водкой. М-да, испытаньице, однако.
Чем только в прошлой жизни не приводилось травить организм. Для пользы дела исключительно. Чтобы сыщик да не нюхал спиртного? — Так не бывает. За всю свою будущую жизнь я знавал только одного сыщика, не умевшего пить водку. Впрочем, ему это неумение совсем не мешало.
Опыт общения со спиртом у меня тоже был, и с неразбавленным в том числе, так что испуга у меня эта фляга не вызвала, хотя я и предпочёл бы сейчас грамм сто «с прицепом» «Столичной», но диктовать правила гостю не положено. Я утешил себя тем, что надругательство над организмом будет происходить как раз в интересах дела, и дал Пантелееву отмашку.
Тот сразу засуетился, и на приставном столике, у которого я сидел, возникла универсальная скатерть из газеты, гранёные стаканы и нехитрая снедь. Под стаканы Пантелеев подложил картонки, и я оценил высокую квалификацию своего визави. Только опытный человек знает, что от ядрёной жидкости из фляги на столе обязательно отпечатаются неизгладимые следы стаканов и демаскируют случившееся безобразие, а с картонками никаких улик.
Пантелеев притащил с подоконника графин с водой — всё: натюрморт готов, можно начинать.
Со смазкой разговор пошёл веселее. Мой собеседник продолжил, как будто и не было паузы на сервировку стола:
— Представляешь, говорит: как хорошо, что вы меня нашли. Будто он карандаш, за диван закатившийся. А дальше знаешь, что выдал?
Пантелеев откусил от бутерброда с салом, со смаком прожевал и, насладившись паузой, сообщил:
— Я, говорит, хочу сделать чистосердечное признание: я ликвидировал японского шпиона. В интересах Советской Родины. Помнишь Накамото Такаси?
Ещё бы я не помнил этого японца. Так и хотелось сказать: Вася, так это же я его тебе подогнал хоть и покоцанным, но живым. А без меня ты бы его ни за что не нашёл. Но так говорить, конечно, нельзя. Поэтому я сказал другое:
— Конечно, помню Накамоту. Только всё равно ни фига не понятно. Даже больше непонятно, чем раньше. Японский шпион, секретная миссия в Пакистане, наконец странное заявление о пропаже самого Комарова, враки жены… И ещё сто примерно таких же вопросов. Так что ты, Василий, излагай всё по порядку.
Василий заржал:
— Расскажу, расскажу. Только давай сначала «вздрогнем».
Мы «вздрогнули». Ясности не прибавилось. Потом Пантелеев начал рассказывать. История получалась какая-то нелепая и совершенно нежизненная. У меня даже зародилось подозрение, что всё это Пантелеев придумывает на ходу, чтобы запудрить мне мозги, а истинная цель нашей встречи заключается совсем в другом. И «живая вода» из фляги тоже здесь не так просто — она тоже призвана «пудрить мозги»… Нет, вода пудрить не может… Она может…ага, она может замутить. Во!
Пока я пробирался мыслями к этому гениальному выводу, Пантелеев вдруг встрепенулся: