"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 710

Якоб глубоко, до самой диафрагмы, вдохнул прохладный октябрьский воздух, поднял лицо к ночному небу и напел пару особенно красивых тактов. Это помогло. Музыка всегда помогала.

Хотелось верить, что он предельно ясно дал понять всю серьезность положения Томми, этому эгоистичному трусу. Тот предал Якоба в детстве, предал Миру во взрослой жизни — и оба раза лишь для того, чтобы спасти собственную шкуру. Но теперь, когда на кону стояли его репутация и будущее, ему придется взять себя в руки и найти выход. Разве не так же поступал его отец? Бесчисленные финансовые крахи Эккерта-старшего тянули за собой шлейф банкротств и ярость кредиторов, но сам он всегда умудрялся выходить сухим из воды: открывал новые фирмы, брал новые кредиты и плевать хотел на тех, чьи жизни пустил под откос.

Якоб сдвинул наушники на шею, огляделся и остановился у могилы Миры. На кладбище не было ни души. Мало кто любит бродить среди могил после наступления темноты, но Якоб предпочитал именно это время. За прошедшие десять лет он нечасто наведывался сюда лично, предпочитая заказывать ежегодный букет в день ее смерти онлайн. Но если уж приезжал сам, то выбирал часы, когда риск встретить родителей Миры был минимальным.

На случай непредвиденной встречи у него была наготове легенда. Он собирался сказать, что работает в Европейской комиссии и познакомился с Мирой на каком-то политическом мероприятии. «Мы виделись всего один раз, но она произвела на меня глубокое впечатление», — ответил бы он. Это было бы чистой правдой, звучало уважительно, но при этом столь туманно, что никто бы не смог его вычислить.

Он посмотрел на надгробие. В субботу исполнится ровно десять лет со дня смерти Миры. Всё началось именно тогда. 21 октября 2013 года, в дождливый, кошмарный понедельник. И в каком-то смысле было символично, что его привычная жизнь должна умереть в тот же самый день.

Газеты в свое время прозрачно намекали, что у молодой дочери пастора в крови обнаружили алкоголь, когда она на скорости семьдесят километров в час врезалась в придорожное дерево. Что она сама была виновата в трагедии. Но это было ложью! Вся вина лежала на Томми. Именно Томми решил сбежать из трактира. И именно Томми потребовал, чтобы Мира села за руль.

Точно так же, как Томми Эккерт предал Якоба в самый страшный момент его детства, этот политик предал и ее. И это была первая причина, почему Якоб чувствовал духовную близость с Мирой.

Вторая заключалась в том, что именно он держал ее за руку, когда она умирала.

Глава 43

Якоб

В тот день Якоб ездил на похороны Асгера в Фреденсборг.

Он случайно наткнулся на некролог Асгера в самом низу страницы объявлений в газете «Политикен», и боль вместе с запоздалым раскаянием едва не разорвали его на части. Годами Асгер и Лизе писали ему, их открытки к праздникам и дням рождения всегда приходили точно в срок, они регулярно звали его в гости, а первое время даже звонили. Но Якоб отказывался подходить к телефону и ни разу не ответил на их письма. Слышать голос Асгера в трубке было слишком больно. Ему было стыдно, что он не оправдал их надежд. Стыдно, что он оказался вовсе не тем гениальным ребенком, каким они его считали.

Теперь они оба были мертвы. После похорон он был настолько раздавлен, что не нашел в себе сил вернуться в пустую квартиру. Вместо этого он бесцельно колесил под проливным дождем между Фреденсборгом и Хумлебеком, пока не наткнулся на придорожный трактир, где и решил залить свое горе алкоголем.

Он допивал третью кружку пива, когда в дверях ресторана появилось знакомое лицо. Никто из посетителей не обратил на вошедшего внимания — в таких местах люди мало интересовались политикой, — но Якоб сразу узнал Томми Эккерта. К тому же он достаточно хорошо разбирался в светских сплетнях, чтобы понять: хорошенькая молодая особа, сопровождавшая министра, не была его женой.

При виде него — не на экране телевизора, а вживую, в дорогом галстуке и с самодовольной улыбкой, которую могут позволить себе только баловни судьбы, — у Якоба перехватило дыхание. Вот он стоит. Томми, который в детстве мочился в штаны от страха. Томми, вздрагивавший от каждого шага хормейстера за дверью. Томми, у которого не было и сотой доли природного таланта Якоба... И он получил всё! Богатство, власть и женщин на любой вкус.

Якоб просто не мог пройти мимо. Он хотел услышать от Томми извинения за то, что они сделали с ним тогда. Они не виделись с того декабрьского дня в кабинете хормейстера. Каждая секунда того кошмара 1989 года была выжжена в памяти Якоба, и он не сомневался, что Томми помнит его так же отчетливо. Что его самого мучают угрызения совести.

И Якоб подстерег его. Без лишней агрессии. Когда около одиннадцати вечера Томми поднялся из-за стола и пошел в туалет, Якоб последовал за ним, встал у соседнего писсуара и негромко произнес: «Томми... Сколько лет, сколько зим».

Но этот паршивый Томми лишь скользнул по нему осоловевшим взглядом и процедил сухое «привет».

Тревога закралась в душу Якоба прямо там, у писсуара. Как журналист он лучше многих знал, как знаменитости общаются с людьми, пытающимися подойти слишком близко. Всегда настороже, всегда слегка высокомерно. Но Якоб не был навязчивым фанатом. Он просто хотел услышать слова извинения.

— Наша последняя встреча была не самой приятной, ты ведь помнишь? — попытался он снова, но в глазах политика не мелькнуло и тени узнавания. Напротив.

Он застегнул ширинку резким раздраженным движением. Хмельное благодушие на его лице сменилось брезгливостью.

— Послушай, я здесь как частное лицо, так что не мог бы ты... — Томми отмахнулся от него, точно от назойливой мухи, и подошел к раковине.

— Я хочу поговорить всего минуту, — настаивал Якоб. Он встал у соседней раковины и открыл кран, но тот оказался неисправен: напор воды ударил в раковину, обдав брызгами и его, и Томми.

— Да черт подери! — прошипел Томми, разглядывая мокрые брюки. — Да пойми ты наконец. Мне сейчас неинтересны ни твои гениальные идеи, ни твои болячки. — Он сорвал запятнанный водой галстук и запихнул его в карман. — Напиши мне на почту, как все нормальные люди.

Он развернулся, чтобы уйти, но Якоб крепко схватил его за руку. — Ты не помнишь меня? Ты должен меня помнить!

Томми посмотрел на него, их взгляды встретились на долгие три секунды, после чего политик резко вырвал руку. — Знал бы ты, сколько таких идиотов я встречаю каждый день, — прорычал он и вышел.

Якоб остался стоять посреди растекающейся по полу лужи, не в силах пошевелиться.

В глазах Томми не было ни намека на узнавание. И в душу Якоба медленно заползло унизительное осознание: этот человек растоптал его жизнь, лишил уникального дара, лишил единственной радости и будущего — и даже не помнил его лица.

Он на негнущихся ногах дошел до машины. Единственным желанием было уехать как можно дальше. Он надеялся, что выпил не так много, чтобы не справиться с управлением, но уже через полкилометра понял: он пьян в стельку. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, к тому же сильно хотелось в туалет. Он свернул на лесную просеку, встал между деревьями и мочился, рыдая во весь голос, чувствуя, как теряет контроль над собственной жизнью. И дело было не в том, что проливной дождь промочил его куртку насквозь — просто мир рушился у него на глазах. Всё в нем было несправедливо. Никто никогда не отвечал за свои поступки. Были лишь победители и проигравшие, и победители всегда держались друг за друга, а он, Якоб, родившийся с великим даром, умрет никчемным неудачником. Тот единственный шанс подняться над серой массой у него отобрали еще в детстве.

Именно тогда, когда он стоял на опушке леса, на дороге показались виляющие фары темно-синего «Форда Ка». Якоб знал, что впереди крутой поворот, а машина неслась на безумной скорости. Лицо Эккерта мелькнуло бледной маской за пассажирским стеклом, а секунду спустя раздался грохот. Сухой, резкий удар металла о податливое дерево.