"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 642
Отец назвал меня слабаком и дегенератом, а мать – закоренелым эгоистом, который намеренно разрушил их мечты о внуках. Братьев или сестер у меня нет, так что я нес факел в одиночку. Будущее, которое представляли себе родители, – семейные посиделки в Санта-Барбаре, сын и его красавица-жена, малютки Рен, скачущие вокруг, – исчезло, пошло прахом из-за моего постыдного извращения. Оно, помимо всего прочего, считалось грехом и ставило под угрозу их репутацию. Родители хотели, чтобы окружающие завидовали тому, как высоко взлетело благородное семейство, а не морщились, услышав о порочных наклонностях сына. Обезумев от стыда, я со слезами вымаливал прощение, но они были непреклонны. Они сказали, что не хотят меня больше видеть, и указали на дверь.
Удалили меня, как опухоль.
Все это пробудило страх, который долгое время таился в самой глубине моей души и который я никогда не решался высказать. Страх, что я чужой; что мои родные – люди одной плоти и крови со мной – меня не любят, а значит, любить меня вообще невозможно; что я какой-то неправильный человек и этот дефект не исправить.
«Ты же не голубой, Флетчер?»
С того дня я больше не встречался с Элайджей. Просто избегал его, не отвечал на звонки, пока он не бросил попытки связаться со мной. Со временем я замкнулся в себе, превратился в имитацию человека, корпоративного робота. Я на автомате прошел все процедуры, получил диплом и начал свой бизнес. Я посвятил себя разработке «Смол-ток» и стал глух ко всему, что не касалось работы: к дружбе, близости, любви. Кроме родителей и Джорди, я никогда ни с кем не обсуждал свою сексуальность и не собираюсь делать этого впредь. Не могу представить, что когда-нибудь обрету счастье с другим человеком.
Мать и отец были старше, чем родители большинства моих сверстников. Они много лет пытались зачать ребенка, а здоровье отца пошатнулось задолго до нашего разрыва. Он начал быстро угасать. В итоге у него нашли рак гортани – из-за сигар. Несколько лет назад он умер, и я впервые переступил порог его дома, приехав на похороны. Я надеялся, что мама после стольких лет оттаяла и что теперь, когда отца больше нет, она меня примет.
Однако было поздно.
Те слова, что она бросила мне, выставляя вон из дома, возможно, были сказаны в гневе, но время не лишило их смысла. Мать осталась при своем мнении и считала, что отец тоже не изменил бы своего.
Я украдкой смотрю на Бет, которая забилась в угол кабины и стоит, зажмурив глаза. Едва увидев ее за ужином в день приезда, я сразу понял, что ее сильно ранили и, скорее всего, это был кто-то из родителей. Я прекрасно знаю симптомы. Понимаю, как несколько жестоких фраз, услышанных от родного человека, могут отправить тебя в пике на всю оставшуюся жизнь. По ее виду было ясно, что она живет с этой болью уже много лет и что ей необходимо проработать это с психологом.
Какая горькая ирония.
– Это ваши родители, мистер Рен?
Лифт остановился. На меня задумчиво смотрит Инка.
– Простите, что? – слегка теряюсь я.
Она переводит взгляд на зеркало, в котором наш семейный портрет медленно тает, словно финальный кадр какого-то фильма.
– На фотографии. Это ваши мама и папа?
– Да, – отвечаю я, опустив взгляд на ботинки. Смотреть ей в глаза невыносимо. – Да, верно.
– По-моему, они вами очень гордились, – говорит она, и двери лифта открываются.
Джорди
Обстановка в баре нервная. Кажется, сюда набились абсолютно все. Люди теснятся небольшими группами, беспокойно стреляют глазами по сторонам. Мы будто ждем самолета в аэропорту, а рейс задерживают.
Само место атмосферное и с характером: стеклянные столы, шикарные отдельные кабинки, обитые кожей. За стойкой, на подсвеченных полках, выстроились бутылки с элитным алкоголем, а в углу на низенькой сцене сверкает, отражая свет ламп, рояль. Фоном играет неспешный джаз, но впечатление от него получается довольно причудливым, потому что лица у всех тревожные и злые. Похоже, не мне одной хочется поскандалить.
– Боюсь, я должна вернуться, – говорит Сильви, неловко улыбаясь мне.
Она еще не успокоилась после того, как я нарычала на нее в массажном салоне.
– Угощайтесь. Вот закуски, и можно выпить что-нибудь в баре. Все это за наш счет.
Она кивает на стол, где наспех расставлены блюда с копченой рыбой и этим кошмарным черным хлебом, который они тут едят.
Я вежливо киваю и стою, скрестив руки на груди. Чувствую себя ужасно неловко в безразмерных спортивных штанах с логотипом гостиницы. После купания в озере меня умыли, так что я еще и не накрашена. Даже не помню, когда последний раз появлялась на людях без макияжа и доспеха из брендовых шмоток.
– Инка сейчас придет, – добавляет Сильви и, слегка поклонившись на прощание, скрывается в толпе.
Глядя ей вслед, пытаюсь представить, что скажу консьержке. Достаточно ли будет просто пойти в атаку, требуя объяснить, что здесь вообще творится? С ее папашей это не сработало, а яблочки от яблони недалеко падают.
– Привет, красотка.
По бедру скользят чьи-то пальцы. Резко бью по ним и, развернувшись, вижу британца. Он слегка шатается и для равновесия прислонился к столу. В одной руке держит бокал с коктейлем, а другой трясет в воздухе – ей только что от меня досталось.
Парень щурится, стараясь сфокусировать взгляд.
Я презрительно кривлю губы:
– Какого черта?
– Ты ж меня помнишь. Я Джеймс.
Слова даются ему с трудом, и от него разит алкоголем.
– Ну… из бассейна.
– Да, помню. Не помню только, чтобы разрешала себя трогать.
– Ладно, ладно, – натужно смеется он. – Полегче на поворотах, дружище. Я просто общаюсь.
– Мы не друзья.
Он ставит бокал на стол и слегка приседает, чтобы лицо было вровень с моим. Глаза блестят, как у мальчишки-хулигана.
– Нет. А могли бы подружиться.
Как бы пританцовывая, виляя бедрами, он делает шаг мне навстречу.
– Могли бы сойтись поближе, да как следует!
Отступаю, но он загнал меня в угол, и деваться некуда. Оглядываю тускло освещенный зал, компании иностранцев, говорящих на непонятных мне языках и увлеченных собственными делами. Я вдруг остро чувствую одиночество. Матти и Роза должны быть где-то здесь, но я их не вижу. Тут слишком темно и слишком людно.
Джеймс упирается ладонью в стену над моей головой.
– Ну давай же, малышка. Я знаю, как тебе хочется.
– Отвали. Быстро.
Упираюсь ему в грудь обеими руками, но он сильнее и полон решимости. Это все равно что толкать скалу.
– Дразнишь меня?
Игривая интонация будто скисла, превратилась в совсем уж мерзкую.
– Знаю, что тебе нужно… Я за тобой слежу в соцсетях, – скалится он. – Сама напросилась.
Меня бросает в жар, а внутренний голос отзывается холодным шепотом: «Он прав – сама виновата. Так тебе и надо!»
– Ну же, не ломайся, – настаивает Джеймс, прижимая меня к стене.
Я выкручиваюсь, но он держит крепко и коленом раздвигает мне ноги. Шепчет, касаясь губами уха:
– Никто не смотрит. Можно прямо здесь, я быстро.
– Давай притворимся, будто ты этого не…
Закончить фразу я не успеваю, потому что он начинает лапать мою талию, бедра. Просовывает под одежду холодную руку и пытается ухватить мои груди – тискает, жмет, царапая ногтями кожу. От его дыхания шея стала влажной. И тут в мозгу вспыхивает картина из далекого прошлого.
Полночь где-то на задворках Вила-Сомбра. Я просыпаюсь оттого, что мне зажали рот рукой и кто-то пытается силой раздвинуть мои ноги. За поясом у незнакомца пистолет.
Хотя мне всего девять лет, но со мной такое случалось довольно часто, и я уже выучила, что лучше не сопротивляться. Как ни рыдай, сколько ни зови на помощь, никто не придет.
– Джей?
Женский голос с британским акцентом выдергивает меня из прошлого. В дверях стоят трое: консьержка, тот напыщенный американец и… жена Джеймса.
Он замирает. Ее лицо совсем побелело.