"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 641
Картинка перед глазами плывет. А дальше – тьма.
Флетчер
Дальше по коридору кто-то лежит. Кому-то из гостей стало плохо?
Подбегаю. Это британка, Бет. Она без сознания, изможденное лицо бело как мел, спутанные волосы прилипли ко лбу и щекам.
Опускаюсь на колени:
– Бет? Вы меня слышите?
Сначала она не реагирует, но, когда я кладу руку ей на плечо, начинает приходить в себя.
– Бет? Что с вами? Где ваш муж?
Она открывает глаза, убирает волосы с лица. Едва узнав меня, цепенеет от ужаса.
– Нет… нет, не трогайте меня!
Морщась, с трудом садится и отползает к стене.
– Уходите!
– Тише, тише, – поднимаю обе руки. – Успокойтесь. Все в порядке.
– Нет, не в порядке, – упрямо трясет она головой, тараща глаза. – Все кончено. А виноваты вы!
– Почему? В чем моя вина?
Плечи Бет вздрагивают, изо рта вырывается судорожный всхлип. Она кладет на горло руку.
– Весь этот кошмар, что здесь творится… он из-за вас. Я знаю. Я никому не говорила о «Смол-ток».
По-прежнему сидя на корточках, подаюсь вперед:
– Расскажите, что случилось.
Она дрожит и часто, прерывисто дышит. Моргает, чтобы убрать слезы с глаз.
– Вы сами знаете. Продали записи моих сеансов отелю, а потом включали их у нас в номере… и взломали телефон Джеймса… и теперь все кончено. Все кончено.
Я прикрываю ладонью рот, вспомнив, как Бет вела себя вчера в обсерватории. Так вот за что она меня ругала – в номерах транслируют личные записи из «Смол-ток»! Но, ради всего святого, зачем? И как они их раздобыли?
В голове далеким тревожным эхом звучит голос начальника моей службы безопасности: «Вы не замечали ничего странного? Боюсь, кто-то хочет разнюхать о вас побольше… Стоит ли подвергать себя риску ради какого-то отпуска?»
– Послушайте, Бет. – Снова касаюсь ее плеча, и на этот раз она не отодвигается. – Я тут ни при чем, поверьте.
Она поднимает глаза и смотрит на меня как растерянный ребенок:
– Откуда я знаю, правду ли вы говорите?
– Со мной происходит то же самое.
Бет выпрямляет спину. Похоже, ей теперь хочется сказать мне пару ласковых, однако нам сейчас нужно подумать о персонале гостиницы. Весь предыдущий час я просидел в интернете, стараясь найти в шведском реестре умерших информацию о мертворожденном брате Инки. Я убежден, они с Хенриком что-то скрывают: в списках за последние пятьдесят лет нет ни строчки о Руско Хайлендере.
Тихо, но настойчиво обращаюсь к Бет:
– Те, кто за этим стоит, знают вещи, которых им знать не положено, и я думаю, что Хенрик и его до…
– Простите, что перебиваю.
Бет поднимает голову, и я резко оборачиваюсь.
Перед нами стоит Инка.
– Вам нужна помощь? – спрашивает она с невинным видом.
Нервно оттягиваю воротник. Давно ли она подошла? Успела услышать об утечке данных из «Смол-ток»?
– Нет… кажется, все нормально.
Помогаю Бет встать.
– Мне просто стало нехорошо, – бормочет она, поправляя блузку.
Пока Бет пытается привести в порядок волосы, дочь Хайлендера молча созерцает ее неопрятный вид и заплаканные глаза.
– Мне придется проводить вас в цокольный этаж. Надеюсь, вы не против, – наконец говорит Инка, сцепив пальцы рук на животе.
– Зачем это?
– Буря усилилась, – кивает она в сторону занесенного липким снегом окна в конце коридора. – Могут возникнуть проблемы с электричеством, так как на линии в такую непогоду случаются обрывы. Цокольный этаж – наиболее безопасное место: там есть собственный генератор. Мы, конечно же, накормим и напоим вас.
В нерешительности потираю шею. Инке я не доверяю ни капли, но как тут отказаться? Нужно делать вид, что мы ничего не подозреваем. Кроме того, в баре к нам присоединятся другие постояльцы, и тогда мы сможем с ними переговорить, закинуть пару-тройку удочек. Узнать, какие пожары стараются раздуть отец и дочь.
– Спасибо, что не бросили нас.
Подставляю Бет локоть, но она качает головой, одергивая манжеты блузки. Поворачивается к Инке:
– Значит, мы идем в бар?
– Да.
Бет возмущенно сопит, ее щеки и шея покрылись пятнами. Мысль о том, что нужно переместиться в бар, почему-то ее расстроила.
– Все нормально? – спрашиваю одними губами, и она торопливо кивает.
– Лифт в той стороне, – говорит Инка. – Следуйте за мной.
Пока мы шагаем по коридору, я со стыдом вспоминаю, как неуклюже оправдывался сегодня, когда проник в тот закрытый коридор. Хайлендер и его дочь копались в личной информации гостей, а я за ними шпионил. Кто бы поверил, что я забрел туда случайно? Предлог был смехотворный, и мы все это понимали. Наша взаимная ложь тоньше паутинки и вот-вот порвется.
В лифте Инка быстро жмет на кнопку цокольного этажа, и мы в напряженной тишине погружаемся в чрево гостиницы. Я смотрю в зеркало, вспоминая тот жутковатый фокус, который мне показали в день приезда, – старую фотографию, оживленную искусственным интеллектом. Мое лицо менялось, молодело, и юный двойник, глазеющий на меня с той стороны, выглядел до мурашек настоящим. С тех пор я всегда ходил по лестнице из страха еще раз увидеть что-то подобное. Мне бы и сейчас отвернуться, но устоять я не в силах и снова встречаюсь взглядом со своим отражением.
Теперь Флетчер в зеркале стал немного старше – ему недавно исполнилось двадцать. Одет аккуратно – в рубашку с воротничком на пуговицах и блейзер. Позирует на лестнице нашего дома в Бель-Эйр. По бокам стоят нарядные по случаю воскресенья родители. Отец зажал в зубах свою фирменную сигару, и я клянусь, что почти чувствую запах дыма, что поднимается над ее тлеющим кончиком, – густой пряный аромат с нотками горелого мускуса, характерный для кубинских сигар. И по сей день стоит мне только его почувствовать, как я сразу переношусь в детство. После ужина отец достает из коробки сигару «Монтекристо», чтобы совершить свой ежевечерний ритуал, и пряный аромат растекается по дому, наполняя каждый уголок.
Фотография, внутри которой я сейчас оказался, была сделана за несколько месяцев до того, как наша семья распалась навсегда.
«…Пока не одумаешься, тебе в этом доме не место…»
«…Ты слышал, что сказал отец, Флетчер? Убирайся с глаз долой!»
Первым мальчиком, которого я поцеловал в своей жизни, был Элайджа Мейфер. Случилось это на летних каникулах, когда я, окончив колледж, вернулся домой. Мои родители устроили в тот день свою легендарную садовую вечеринку – она была ежегодной традицией семейства Рен. Сияло калифорнийское солнце, шампанское текло рекой, а возле дома собрались друзья, соседи и почетные гости из числа местных высокопоставленных лиц.
Мы с Элайджей с детства вращались в одном кругу. Жили по соседству, учились в похожих школах, оба окончили магистратуру по психологии, я – в Стэнфорде, а он – в Гарварде. Мы не были близкими друзьями, но я чувствовал, что мы с ним похожи и он вполне может оказаться таким же, как я. В то лето что-то в нем расцвело: плечи стали шире, взгляд – уверенней. Мы захмелели, напившись мохито, и уединились в мамином розарии. Сидели, говорили о колледже и любимой музыке, о лучших сериях «Принца из Беверли-Хиллз» и о планах на будущее. Обо всем на свете и ни о чем в особенности. Никто из нас ни в чем не признавался, все случилось само собой. Мы просто поцеловали друг друга, и это было волшебно. Будто бы я только что научился дышать.
Сейчас, по прошествии лет, это кажется забавным. Все вышло как в избитом анекдоте: два голубка из Лиги плюща милуются в кустах, где их случайно застает садовник. Однако в реакции моих родителей не было ничего смешного. Я унизил их в глазах всего света, и они твердо решили меня покарать. Рены никогда не прощали обидчиков.
Они, я думаю, всегда подозревали, что я гей. Я об этом догадывался по тем косым взглядам, которые отец бросал на меня за ужином, по маминым постоянным упрекам, что я никак не заведу себе девушку. Уверен, они надеялись, что это лишь этап, который я перерасту, или, может быть, что отец вправит мне мозги с помощью виски, мужских разговоров по душам и язвительных шуточек насчет женщин. Однако ничего не получилось. Я остался таким, какой есть, и, когда они в конце концов убедились в этом, я стал им противен.