"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 372

Ухмылка редактора переросла в откровенный смех:

— Да ладно тебе, парень. Я в детстве едва не попал в сборную U11 (сборную до одиннадцати лет), но это, черт возьми, не делает меня спортивным журналистом.

— Я просто...

Редактор оборвал его тяжелым вздохом:

— Послушай, Якоб. Когда в нашей профессии доживаешь до определенных лет, нужно трезво оценить ситуацию и сказать себе: «Моего таланта хватило лишь на это. Такова моя жизнь». И чем ты, собственно, недоволен?

— Я... — начал было Якоб, но редактор взмахом руки велел ему замолчать.

— Твоя беда в характере, Якоб. Ты... — Редактор потер пальцы друг о друга, подбирая слова. — Ты как прямая линия на кардиографе. Пи-и-ип, понимаешь? Технически мертв. За те пять лет, что я здесь работаю, я постоянно вижу, как ты бродишь тут, словно зомби. Ни разу не улыбнешься, ни разу не разозлишься. Никаких друзей среди коллег. В профессиональном плане ты не безнадежен, этого не отнимешь, но, если честно, ты ведь и не незаменим, верно? В тебе нет азарта. Ты не приносишь нам новых подписчиков. — Он устало откинулся на спинку кресла.

— И то, как ты сейчас пытаешься прибрать к рукам место Олафа, пока человек лежит в реанимации и борется за жизнь, пожалуй, самое яркое проявление инициативы за всё время твоей работы у нас. — Он указал на дверь. — Закрой с той стороны.

Ручка выскользнула из влажной ладони Якоба, когда он притворил дверь редакторского кабинета. На секунду он замер у входа, чувствуя себя полностью раздавленным посреди этого шума, стука клавиш и сербанья кофе заполнивших зал коллег.

Гул их дружеского общения казался осязаемым и давящим, он обволакивал его, точно тяжелый спертый воздух. Тогда Якоб достал наушники и надел их. Короткое нажатие на правый амбушюр — и мягкие звуки струнных заиграли в ушах мотивом Laudate Dominum («Хвалите Господа»). Этот шедевр Моцарта подействовал как внутривенная инъекция душевного покоя. Он прибавил громкость, полностью отключаясь от происходящего в офисе, включая Пиа, которая, точно королева, вершила судьбы мира за редакторским столом. Она наверняка хотела спросить, не может ли Якоб провести вечер у пекарни на Эстербро, где нашли убитую женщину. Черт с два, подумал он, пока чистый детский сопрано заполнял его уши.

«Lau-u-uuu-daa-te Do-oo-minum...», — звучало в наушниках, пока Якоб пробирался к своему месту у окна спиной к коллегам. Подумать только, когда-то он исполнял это соло (сольную партию).

Его голос тогда был подобен тренированному телу атлета. Сильный, гибкий и глубокий. Обычные люди понятия не имели, сколько усилий требует это «славьте Господа» от маленького мальчика. Нужно было обладать превосходной физической формой, чтобы хватало дыхания на музыкальные фразы длиной в четыре-пять тактов. Требовалось полностью контролировать голос, язык и мышцы гортани. Понимать латинский текст. Нужно было петь самой душой!

Он потер горло. Оно ныло еще со вчерашней репетиции в мужском хоре.

С годами он вернул способность говорить более-менее чисто. При желании он мог даже петь долго и громко, если заставлял себя, но тембр был уже не тот. Голос лишился былой гибкости и послушности, он больше не контролировал его полностью. К тому же за это приходилось расплачиваться в течение нескольких дней: першением в горле, привкусом крови во рту и голосом, который при обычном разговоре дрожал и срывался, будто он вот-вот расплачется.

Сколько унижений он перенес из-за своих наивных, глупых надежд на то, что его голос может стать прежним? А ведь когда-то он звучал так же прекрасно, как этот детский сопрано в его наушниках. Ничуть не хуже!

— Laudate Dominum omnes gentes, Laudate eum, omnes populi. Quoniam confirmata est... («Хвалите Господа, все народы, славьте Его, все племена. Ибо утверждена...»), — беззвучно шевелил губами Якоб, пытаясь вспомнить следующую строку. — Et veritas, veritas Domini manet, manet in aeternum («И истина, истина Господня пребывает вовек»). Нет. Он раздраженно тряхнул головой. В школе Лаврентия за такую забывчивость наказывали со всей строгостью.

Одна репетиция, случившаяся через несколько месяцев после его поступления, стала среди учеников притчей во языцех. А началось всё с того, что хормейстер сел за рояль и велел им исполнить как раз Laudate Dominum.

Спустя несколько тактов он убрал руки с клавиш.

— Стоп, стоп, стоп! — оборвал он их. — Что за рваное пение? Лучше вообще не дышите, чем так. — Он в упор посмотрел на самых маленьких мальчиков: — Придется послушать каждого по отдельности.

По рядам пробежал шепоток тревоги.

— Матисен, начни ты, — хормейстер указал на рыжего мальчика в первом ряду. Тот несмело запел. — Ты не знаешь партии. Следующий, — перебил его учитель и указал на соседа.

Второй мальчик не успел допеть и до слов Laudate Dominum omnes gentes («Хвалите Господа, все народы»), как сбился с дыхания и тихо пролепетал:

— Я не могу...

Хормейстер с силой грохнул кулаком по крышке рояля:

— Мне надоели ваши жалкие оправдания, почему вы не сделали домашнее задание. Кристиансен, вон из класса. — Он указал на дверь, и бледный мальчик вышел, прижимая ноты к груди.

— Томми, теперь ты, — учитель ткнул пальцем в сторону робкого паренька во втором ряду. — Подойди к роялю.

Томми застыл с полуоткрытым ртом.

— Быстро встань сюда и докажи, что знаешь текст. Живее. — Повелительный жест хормейстера заставил Томми медленно подняться со стула. Якобу казалось, что в наступившей гробовой тишине он слышит стук сердца товарища.

— Спину ровнее! Грудь вперед, давай. — Хормейстер взял первый аккорд, и Томми, запинаясь, выдавил из себя: Quoniam confirmata est, Super nos misericordia eius... («Ибо велика милость Его к нам...»), но тут учитель резко поднялся.

— Твой голос дрожит от неуверенности! — Он навис над Томми всей своей внушительной фигурой. — Послушайте меня, мальчики. Вы должны знать текст назубок. Петь уверенно! Своей халатностью вы позорите меня. Меня!

Никто из ребят не осмеливался поднять глаза.

— Томми! — Хормейстер снова повернулся к стоявшему у рояля мальчику. — Попробуем без музыки. Просто читай текст.

— Петь? — растерянно спросил Томми.

— Нет. Говори! Я хочу услышать, знаешь ли ты слова.

Якоб попытался поймать взгляд Томми. Он мог бы беззвучно подсказывать ему слова одними губами — устроить суфлерскую помощь с этой латинской тарабарщиной. Но Томми безучастно смотрел прямо перед собой.

— Laudate Dominum omnia... Нет, omnes gentes («Хвалите Господа, все народы» — лат. песнопение)... — начал он.

— Ты даже первую строчку не в силах повторить? Какая прелесть. — Хормейстер повернулся к классу, театральным жестом разведя руками, словно артист варьете. Но никто не засмеялся. Все сорок пять мальчиков сидели молча, уставившись на Томми. По его джинсам расползалось темное пятно. Прямо между ног. Моча стекала по брючине вниз, образуя маленькую лужицу у ботинка. Глаза мальчика остекленели.

— Кто-нибудь хочет сделать мой день хотя бы сносно терпимым? — спросил хормейстер, совершенно не заметив состояния Томми. — Да, Берг?

Берг поднялся в последнем ряду:

— Разрешите выйти в туалет, — сказал он и, не дожидаясь ответа, подошел к Томми и увел его из класса.

Хормейстер в растерянности посмотрел им вслед:

— Вы должны понимать, что это проявление любви к вам, — произнес он. — Любви и уважения. Представьте, если бы Томми бламировал [251] себя вот так на глазах у ваших родителей. Или самой королевы! Моя работа — выжать из вас самое лучшее.

Якоб чувствовал, как дрожит его сосед по парте. Он покосился на лицо Ванга. Мальчик, который был немного старше его, кусал губы.

— Нельзя выставлять нас на посмешище вот так, — прошептал он. — В других школах так не делают.

— Что? — Якоб не понял, о чем говорит его товарищ.