Лекарь Империи 22 (СИ), стр. 20

— Анна! — голос его сорвался. — Срочно! Мне нужно к ней, немедленно! Веди!

Глава 8

Я шагнул ему навстречу и упёрся ладонью в грудь.

Под рубашкой у магистра колотилось сердце, частило за сотню, толчками отдавая в мою ладонь. Серебряный, человек, при котором всегда хотелось проверить, дышит ли он вообще, сейчас дышал так, что я ловил каждый его вдох кожей.

Зрачки расширены во всю радужку, на висках испарина, верхняя пуговица сорочки сорвана с мясом. Это тело я читал привычно, как читают карту тяжёлого больного, и оно докладывало мне одно — человек бежал сюда не затем, чтобы продолжить старый торг.

— В эти игры я не играю, Игнатий, — сказал я и руки не убрал. — Сначала вы говорите мне, в чём дело. Здесь, при моей команде. А потом я решаю, куда мы идём.

— Уберите руку, Разумовский, — голос у него сел. — У нас нет на это секунд.

— Значит, найдите слова покороче.

За моей спиной молчала ординаторская, и это молчание стоило послушать. Я не оборачивался, но видел их боковым зрением. Зиновьева застыла над журналом с занесённой ручкой. Тарасов медленно отодвинул стул и встал, опустив руки вдоль тела, как встают перед дракой.

Семён смотрел на магистра во все глаза, бледный. Лена уже стекла к двери и держала ладонь у косяка. И только Грач сидел как сидел, откинувшись, и переводил с Серебряного на меня свой быстрый, цепкий взгляд, в котором крутилась мысль на полных оборотах.

Они знали этого человека с одной-единственной стороны. Холодный, всё просчитавший, выдающий слова по капле. И вид всесильного магистра в панике подействовал на ординаторскую страшнее любой прямой угрозы. Если уж он напуган, значит, на нас валилось что-то, чего боятся даже в Канцелярии.

Дипломатия слетела с Серебряного разом, вместе с недомолвками и фирменной выдержкой, и под ней оказался просто очень напуганный человек.

— Аномальная ментальная активность, — заговорил он быстро, глядя мне в глаза. — Класс угрозы «А», высший. Мои операторы засекли выброс четверть часа назад. Он висит прямо над вашим хирургическим корпусом, над крышей, и растёт. Я таких показаний не видел ни разу за всю службу. Мы считаем, что это Радулов. Что он начал штурм.

Я слушал, и внутри у меня всё подбиралось, складка за складкой, как подбирается перед операцией.

Класс «А» в его исполнении не означал ничего хорошего. Это был не блеф и не повод выманить меня в коридор. Человек, который врёт лицом и голосом лучше всех в Империи, сейчас не врал, и я видел это так же ясно, как вижу синюшность на губах сердечника. На этом политика кончилась и началась война — прямо над головами у моих пациентов.

— За мной, — сказал я и убрал руку. — Денис, на тебе Центр. Никого не впускать, никого не выпускать, пока я не вернусь.

— Сделаю, — обронил Грач, и я поймал, как Серебряный коротко глянул на него.

— Лена, остаешься на двери, — добавил я. — Что бы ни случилось, держи Центр запертым.

Она молча кивнула, не отрывая ладони от косяка. По её пальцам прошло знакомое зеленоватое тление, то самое, которое я привык видеть у операционного стола.

Я вышел в коридор первым.

В коридоре было пусто, горел дежурный свет, пахло мастикой и спиртом, обычной ночной больницей, и от этой будничности тревога делалась только гуще. Мы шли быстрым шагом, почти бежали. Серебряный держался рядом, двое его менталистов на полшага позади, я слышал их дыхание и мягкий топот казённых ботинок по линолеуму.

— Сигнал не двигается, — говорил магистр на ходу, и голос у него выровнялся, он всегда собирался, переходя к делу. — Стоит над крышей корпуса, как грозовая туча перед разрядом. Мы прочесали периметр трижды. Двор, кровлю, подвалы, теплоузел и морг. Пусто. Физически там нет ни одного человека, ни одного духа, ни единой закладки. А давление растет каждую секунду.

— Менталист способен бить с расстояния?

— На такой мощности и сквозь нашу защиту? — он мотнул головой. — Нет. Чтобы продавить мои щиты, ему нужно стоять во дворе и держать контакт. А во дворе пусто, я вам говорю.

Мы миновали пост сестры. Девочка вскинулась было из-за стойки, увидела меня, увидела чужих в штатском за спиной и осеклась под моим коротким взмахом — сиди, не наше дело.

За первой же дверью кто-то ровно дышал под кислородом. За второй пикал монитор. В реанимации, мимо которой мы шли к угловому боксу, лежали мои тяжёлые, те самые, по которым час назад Зиновьева читала сводку. Полный корпус живых людей, отвоёванных, недолеченных, спящих после операций, и над всеми ними, по словам магистра, наливалась грозой неизвестная сила.

В ушах у меня нарастал гул, тонкий, на пределе слышимости, от которого хотелось потрясти головой и сглотнуть. Я списал бы его на трое суток без сна, если бы не видел, что Серебряный морщится точно так же и трёт висок костяшкой.

— Вы тоже слышите, — сказал я.

— Все слышим, — отозвался один из менталистов, молодой, белобрысый, с лицом отличника. — Уши закладывает. Как перед грозой.

Фырк сидел у меня на плече и для разнообразия молчал, вцепившись коготками в воротник, и это молчание пугало меня сильнее любого его трёпа. Пушистый засранец трепался даже на похоронах. Раз притих, значит, чуял что-то, чему не находил привычной ехидной подписи.

— Двуногий, — наконец проскрипел он мне в ухо, тихо, не на публику. — Мне это не нравится. Совсем. Тут не пахнет дракой. Тут пахнет тем, как кто-то очень большой набирает полную грудь воздуха перед тем, как заорать.

— Утешил.

— Я всегда утешаю. Это у меня дар такой.

На бегу меня нагнала и ужалила совсем другая мысль, не к месту, как они всегда и приходят. Ника. Она сейчас где-то в вечернем городе, у отца или в нашем доме, с Натальей под боком, в тех трёх часах ненастоящей человеческой жизни, которые я ей выторговал.

Если Серебряный прав и сеть бьёт по больнице, чтобы достать Анну, то где гарантия, что вторая рука Радулова не тянется в эту самую минуту к моей жене. Сделать с этим прямо сейчас я не мог ничего, а раздваиваться в кризисе — лучший способ угробить всех разом. Я загнал мысль о Нике поглубже и толкнул дверь реанимации.

И попал в полную тишину.

То есть не в тишину, в реанимации тишины не бывает. Мерно попискивал монитор, шипел увлажнённый кислород, гудел инфузомат, где-то капала вода в раковину. Но это была та самая рабочая, ровная, осмысленная тишина отделения, в котором всё под контролем, и она ударила меня сильнее, чем ударил бы крик.

Мы забежали в больницу и поднялись на этаж.

Бокс Анны был последним, угловым, за стеклянной перегородкой. Ррык лежал поперёк двери огромной рыжей горой, грива с искрами стекала на пол, и при моём появлении лев только приподнял башку. Айла дремала на карнизе серебристым комком сложенных перепонок. На мониторе у изголовья ровно бежала кривая.

Пульс шестьдесят два. Сатурация девяносто восемь. Давление сто на шестьдесят, чуть низковато, как и положено под дексдором. Грудная клетка поднималась и опадала сама, без аппарата, в том ровном ритме, который мы трое суток отвоёвывали у неё по миллилитру кислорода, по миллиграмму препарата.

Шаповалов сидел у кровати на табурете и заполнял карту. Услышав, как хлопнула дверь, он поднял голову, увидел меня, увидел чужих менталистов за спиной, и брови у него поползли вверх.

— В чём дело? — он отложил ручку. — У нас всё стабильно. Полчаса как стабильно, цифры лучше некуда. Чего вы ломитесь, как на пожар?

Серебряный не ответил ему. Он встал посреди бокса, закрыл глаза, поднял лицо к потолку и застыл, и я понял, что он вслушивается в мир тем чувством, каким менталисты его читают. Кожа на его лице теряла остатки краски на глазах.

— Оно здесь, — проговорил он. — Прямо здесь. Я стою под ним.

— Под чем? — Шаповалов поднялся с табурета. — Игнатий, тут больной человек, а вы…

— Лукумон, — Ррык перебил его басом, от которого дрогнули ампулы в лотке. Лев поднялся, и в материальной форме он занял собой половину бокса, башка под потолок, лапы шире моего шага. Ноздри его раздувались. — Воздух на вкус как озон. Что-то давит сверху, давит ровно, без злобы. Я чую давление, но не чую врага. Откуда оно прёт, не пойму, и это мне очень не нравится.