Лекарь Империи 22 (СИ), стр. 19

— Не объясняй, — Шаповалов махнул рукой. — После сегодняшнего я и так знаю больше, чем мне положено для спокойной старости. Иди, куда надо. За мать не волнуйся, я с неё глаз не спущу. Сам подежурю у бокса, не доверю никому. Очнётся, шевельнётся, звоню сразу тебе. Иди спокойно.

— Спасибо, — я поднялся. — Хотя дежурить вам и не обязательно в одиночку. Там у её дверей моя бригада стоит. Особая.

— Это какая же? — нахмурился он.

— Духовная, — я не удержался от усмешки. — В прямом смысле слова. Через них, Игорь Степанович, и мышь не проскочит, не то что человек. Так что если ночью увидите, как воздух у двери шевельнулся сам по себе, не пугайтесь и сердечных капель не пейте. Это лев устраивается поудобнее.

Шаповалов посмотрел на меня долгим взглядом человека, который сегодня окончательно смирился с тем, что мир устроен не так, как он думал.

— Лев, — повторил он сумрачно. — Знаешь, налью-ка я себе ещё. За львов, — он плеснул в бокал, подумал и плеснул ещё. — Вот что, Илья. Ты мне про этих своих… бригаду… потом как-нибудь поподробнее расскажи. На трезвую голову. Или, наоборот, на пьяную, так оно, может, и легче уляжется. А то я сегодня одну белку говорящую переварил, ворона-философа и льва размером с холодильник, и боюсь, если ты ещё кого предъявишь, моё сердце такого консилиума не выдержит, и будешь ты меня сам откачивать.

— Договорились, — улыбнулся я. — Дозированно. По одному чуду в день.

— По половинке, — буркнул Шаповалов. — В моём возрасте чудеса принимают по половинке.

Я вышел из больницы во двор. Вечерело.

— Ну наконец-то, — заявил Фырк, материализуясь у меня на плече и потягиваясь всем своим полупрозрачным тельцем. — Я думал, вы там до утра будете слёзы лить под коньячок. Двуногий, я всё слышал, между прочим. Сидел на шкафу, скучал. И вот что тебе скажу, дед с бабкой, чистая кровь, тайный род, это, конечно, душещипательно, но ты в курсе, что коньяк твой наставник тебе недолил? На два пальца плеснул, жмот.

— Это хороший коньяк, его пьют по чуть-чуть, а не хлещут, как ты компот.

— Клевета. Компот я тоже пью с достоинством. — Фырк устроился поудобнее, уцепившись за воротник. — Слушай, а на эту Лесную мы когда? Я бы размялся. Чую, там может быть интересно. Старые дома Лукумонов, это тебе не реанимация, там в стенах столько всего залежалось, что у меня усы чешутся.

— Скоро. Дай только разберусь с делами.

Я вытащил телефон и увидел три пропущенных от Ники.

Перезвонил.

— Наконец-то, — отозвалась она, и по голосу я понял, что ничего страшного, иначе тон был бы другим. — Я тебе три раза звонила, ты что, оглох в своей реанимации? Я с ума схожу в этой фельдшерской, — к ней вернулась обычная ядовитая бойкость. — Третьи сутки под охраной, как хрустальная ваза. То бункер, то дирижабль, то опять четыре стены и менталист за дверью. Мне папа звонил. Соскучился, говорит, дочь рядом, а он её не видит. Хочу к нему заехать, Илья. Обнять старика. И в наш дом заодно, посмотреть, как он там без нас стоит, окна открыть, пыль согнать. Я недалеко и ненадолго.

Я представил, как она сидит в фельдшерской на жёстком стуле, кладёт ладонь на ещё плоский живот и смотрит в окно на чужой двор. Три дня назад на неё наставляли ствол в бункере. Восемь часов она тряслась в дирижабле над морем.

Внутри у меня всё подобралось. Анна цель Радулова, об этом прямо сказал Серебряный, разворачивая в больнице свой пункт дислокации. А Ника, моя жена, носящая моего ребёнка, и если кто-то захочет надавить на меня, бить будут по ней.

— Ник, — сказал я осторожно. — Сейчас, может, не лучшее время кататься по городу одной. Сама знаешь, что вокруг творится.

— Илья Григорьевич. — Она назвала меня по имени-отчеству, а это означало, что спорить бесполезно. — Я боевой фельдшер. Я вытаскивала людей из горящих машин, когда ты ещё ходил в галстуке и боялся крови. Я не фарфоровая. И я не одна, Балков отправил со мной агент Наталью, а она, если ты забыл, кладёт троих за полторы секунды и при этом не портит маникюр. Со мной всё будет хорошо. Дай мне три часа нормальной человеческой жизни. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» меня и добило. Ника просила редко, а умоляла, почти никогда.

Ника держалась всё это время кремнём, не ныла, не закатывала истерик, тащила наравне со мной. И теперь просила всего ничего — три часа обычной человеческой жизни. Отца обнять. В свой дом зайти.

Я молчал, взвешивая. Наталья, это серьёзно, «А-плюс» Канцелярии своё дело знала. Город пока спокоен. А запирать Нику в четырёх стенах до бесконечности, отнимая у беременной женщины и отца, и дом, это уже выходило за всякую разумную защиту, превращалось в тюрьму, пусть и с лучшими намерениями.

— Три часа, — сказал я. — От Натальи ни на шаг. Телефон в руке, на громкой. Увидишь что-то странное и сразу звонишь мне, не геройствуешь. Договорились?

— Договорились, муж мой тревожный, — в голосе её улыбка мешалась с нежностью. — Целую. Спаситель свекровей.

Она отключилась, а я ещё постоял с телефоном в руке, давя нехорошее, тянущее чувство под рёбрами. Потом списал его на усталость и пошёл через двор к Центру.

В ординаторской Центра меня встретила вся команда, в полном сборе, и от одного этого зрелища на душе чуть отпустило. Грач сидел во главе, там, где недавно, как мне доложили на ходу, восседал Серебряный, и сам этот пересменок показался мне добрым знаком. Семён вскочил было, но я махнул, сидите.

Прямо в эту минуту, в тёплой ординаторской, под зелёной лампой, среди своих, отбившихся от магистра и не дрогнувших, можно было позволить себе пять минут обычной лекарской рутины. Той самой, ради которой всё и затевалось, ради скучных сводок по тяжёлым, ради сахара, который держим, ради тромбоцитов, которые растут. Я даже не догадывался, как недолго продлится это затишье.

— Все молодцы, — сказал я, садясь. — Денис, спасибо, что прикрыл, пока меня не было. А теперь докладывайте обстановку. Что у нас по тяжёлым? Зиновьева, начинай.

— По реанимации, — Зиновьева открыла журнал. — Кроме Анны, двое. Девочка, четырнадцать лет, марсельская лихорадка, стабильна, доксициклин работает, температура нормализовалась, тромбоциты растут, переводим из реанимации завтра. Мужчина пятидесяти лет, диабетический кетоацидоз, поступил ночью, выведен из комы, сахар держим в коридоре, ацидоз скомпенсировали…

Я слушал вполуха, и мысли мои были не здесь. Они были в двух местах разом, в реанимации, где под капельницей дексдора спала моя мать, и где-то на улицах вечернего Мурома, где ехала по своим делам моя жена.

Тянущее чувство под рёбрами, которое я отогнал во дворе, вернулось и поселилось основательно. Я списывал его на усталость, на коньяк, на трое суток без сна. Чуйка, говорил я себе, иногда просто шумит вхолостую, как старый монитор с севшей батарейкой. Не каждое нехорошее предчувствие сбывается.

Это сбылось.

Договорить она не успела.

Дверь ординаторской распахнулась с грохотом, ударившись о стену так, что задребезжали стёкла в шкафу.

На пороге стоял Игнатий Серебряный.

Я не сразу его узнал. Галстук сбит набок, верхняя пуговица сорочки расстёгнута, волосы в беспорядке, грудь ходит ходуном, он бежал по лестнице, не жалея себя. А в глазах магистра, человека, которого я не видел потерявшим самообладание, стояла чистая, неприкрытая паника.

За столом все замерли. Я увидел, как переглянулись Грач с Зиновьевой, как подобрался Тарасов, как Лена медленно, незаметно для чужого глаза, повела рукой к краю стола, готовая ставить блок и защищать.

Они все знали этого человека уже только с одной стороны, холодного и расчётливого. И вид всесильного в панике подействовал на ординаторскую страшнее любой угрозы. Если этот человек так напуган, значит, случилось что-то, чего боятся даже магистры Канцелярии.

— Где Анна⁈ — выдохнул он.

— В реанимации, — я медленно встал. — Под охраной. Магистр, что случилось?

Он шагнул ко мне через всю ординаторскую, и на миг мне показалось, что он схватит меня за грудки. Я успел заметить, что руки у него дрожат, у менталиста, у человека, который мысли читает на расстоянии, тряслись руки.