Бессмертный (ЛП), стр. 191
Стоило «Демонессе Отчаяния» Панатии благоразумно отступить в сторону, как Герман Воробей переложил проклятую куклу, пергамент и урну в левую руку. Растопырив правую ладонь и сложив пальцы наподобие кисти, он принялся виртуозно вычерчивать на прозрачной стене тот самый вертикальный глаз, сплетенный из мириад тайных рун.
В этот самый миг душу Клейна терзали жгучие сомнения: пустить в ход символ, дарованный Заратулом, или же довериться знаку семьи Антигон?
И пусть еще секунду назад юноша нутром чуял в словах старца дьявольский подвох, вернув себе ледяное хладнокровие, он рассудил иначе. Заподозрить Заратула в столь топорной интриге — значило непростительно недооценить фигуру такого заоблачного полета! Ведь жаждай Он лишь стереть их всех в порошок, достаточно было бы просто промолчать о вратах и покорно выждать, пока время само сделает свое черное дело.
Вдобавок, непроницаемый туман этого проклятого городишка наглухо отсекал ауру серой мглы. Сыщик при всем желании не мог взять в толк, с какой стати Заратул стал бы плести хитроумные капканы персонально для него.
В итоге пазл в голове Клейна сложился в железобетонный вердикт: подлинная цель Заратула — банально чужими руками отпереть портал. Этот шаг сулил старцу некую невыразимую выгоду или же избавление от оков. А вот что будет поджидать их по ту сторону — спасение или верная гибель — Его совершенно не волновало. Если просьба развеять прах была искренней и таила в себе критическую важность, то выход почти стопроцентно гарантировал безопасность. В противном же случае их ждала фатальная мясорубка.
Иными словами, символ Заратула был подлинным, а шансы благополучно пережить открытие врат болтались на отметке пятьдесят на пятьдесят.
С другой стороны, тетрадь семьи Антигон отнюдь не внушала слепого доверия. Скрупулезно сопоставив видения из чертогов над серой мглой, оговорки Заратула и тот факт, что во внешнем мире этот ангел давно скатился в бездну животного безумия, Клейн небезосновательно полагал: легендарный клад на главном пике Хорнакис — это лишь роскошно задекорированная, смертоносная мышеловка. А значит, и витиеватая руна из дневника вполне могла таить в себе фатальный, сокрытый изъян.
Выбирая между двух зол, он словно оказался зажат между молотом и наковальней. Экстремальная рулетка… К тому же символ Антигонов предназначался именно для проникновения в сокровищницу, а вовсе не гарантировал путь наружу! Пока эти мысли вихрем неслись в голове Клейна, его рука виртуозно, без малейшей заминки продолжала выводить узор, неумолимо приближаясь к тому самому роковому штриху, где версии рун расходились.
В этот самый миг юноша искоса мазнул взглядом по Панатии. К его изумлению, глаза Ведьмы лихорадочно блестели, губы кривились в предвкушающей усмешке, а весь её облик так и кричал о неистовом, едва сдерживаемом желании сорваться с цепи.
«Её реакция… Будь она в здравом уме, как и подобает матерому „Подстрекателю“, она бы в два счета обуздала свою мимику… Да и „ключ“ она только что досконально изучила…» — сердце Клейна тревожно екнуло. Не раздумывая ни секунды, он заставил марионетку завершить узор в строгом соответствии с чертежом Заратула.
Мгновение спустя сложнейший вертикальный глаз был безупречно выгравирован на стене.
Кристально чистые, ослепительные лучи света тотчас же хлынули в прочерченные борозды, стремительно заструившись по витиеватым лабиринтам рун, покуда не слились воедино в самом центре.
В эпицентре этого слепящего зарева прямо на каменной кладке соткались призрачные, дышащие первобытной мистикой двустворчатые врата. Повинуясь легкому толчку Германа Воробья, они медленно, с протяжным гулом распахнулись наружу.
За порталом раскинулся всё тот же унылый пейзаж: истертые плиты мостовой да полуразрушенные строения с зияющими брешами. Вокруг царил абсолютный, звенящий покой, лишенный малейшего намека на чертовщину.
И именно в эту секунду силуэт «Демонессы Отчаяния» Панатии внезапно пошел трещинами, со звоном разлетевшись на мириады острых зеркальных осколков.
Синхронно с этим маневром ослепительно прекрасная дева в кипенно-белом одеянии хищной тенью вынырнула прямо перед Германом Воробьем и в один-единственный шаг преодолела порог «врат спасения».
А в её руке уже намертво был зажат тот самый гротескный, измазанный кровавым месивом деревянный болванчик с обмотанной волосами шеей.
Что же до куклы в ладони Германа Воробья — она вмиг обернулась жалким, тусклым куском битого стекла.
В искусстве «Зеркальной иллюзии» мастерство «Демонессы Отчаяния» наголову, в сотни раз превосходило скромные таланты Клейна!
Благополучно проскочив сквозь портал, Панатия вполоборота развернулась к Герману Воробью. На ее губах расцвела дьявольская, пропитанная безумием и садистской насмешкой улыбка. В следующую секунду в ее ладони взревело непроницаемо-черное пламя, безжалостно пожирая проклятый оберег.
В этот миг весь ее облик красноречиво, издевательски вопил: «Упивайся отчаянием! Шагни в самую глубокую, беспросветную бездну агонии в тот самый миг, когда спасение было так близко!»
Клейн с леденящим ужасом осознал: на сей раз сокрушительную порчу невозможно ни отразить, ни смягчить банальным «Бумажным двойником»!
Свирепо усмирив триумф, Панатия круто развернулась. Девушка отчаянно жаждала как можно скорее унести ноги из этого туманного узилища, подальше от проклятых сводов древней церкви, до смерти боясь любых форс-мажоров.
Но внезапно ее взгляд остекленел, намертво застыв в одной точке.
Ее тело раз за разом с треском разлеталось на осколки, вновь и вновь обращаясь мириадами зеркальных призм, вот только преодолеть незримую черту в жалкие десять метров от «врат на волю» она так и не смогла!
Не прошло и пары секунд, как тишину разорвал истошный, пронзительный визг Панатии. Мириады незримых пут вкупе с толстыми черными прядями хищно, словно живые змеи, взвились в воздух. Они безжалостно обвили её плоть, наглухо пеленая в кокон, поверх которого слой за слоем намерзала непробиваемая броня из инфернального черного пламени и глухого льда.
В одночасье вся эта иллюзорная защита с хрустом осыпалась в прах. В глазах «Демонессы Отчаяния» Панатии теперь плескался лишь неподдельный, первобытный ужас, дико сплетенный с глубочайшим, запоздалым раскаянием.
Ее прекрасное лицо стремительно деревенело, теряя искры жизни. Неведомая, незримая длань мертвой хваткой сомкнулась на ее изящной шее, безжалостно вздернув девушку ввысь. Она безвольно повисла в воздухе, ее закатившиеся глаза обнажили белки, но сам облик по-прежнему источал ослепительную, чарующую красоту.
По эту сторону «врат» тело Германа Воробья уже наглухо укрыло ревущее черное пламя. Марионетка стремительно оплывала и плавилась, точь-в-точь как восковая свеча. А мистер А, только-только изготовившийся рыбкой нырнуть в спасительный портал, внезапно зашелся в диком, неконтролируемом приступе рвоты, выплевывая один ядовито-пестрый гриб за другим. Прямо на глазах его плоть стала густо, словно после теплого весеннего ливня, обрастать целой колонией этих грибов.
В еще не до конца угасшем взоре Германа Воробья пейзаж за светящимися вратами внезапно приблизился, обнажив просторный, пустой зал.
Впрочем, назвать его пустым было бы роковой ошибкой. Под сводами в воздухе болталось еще больше мертвых тел. Старики и дети, мужчины и женщины — облаченные кто в изысканные наряды, кто в кричащую роскошь, кто в архаичные балахоны, а кто и в самую заурядную повседневную одежду.
Внезапно все эти мертвецы, в унисон с висельниками внутри храма, синхронно поплыли ввысь. Их мириады сплошным, кишащим месивом сновали туда-сюда, разыгрывая поистине грандиозную, сюрреалистичную оперу — оперу, с пугающей дотошностью воспроизводящую быт и жизнь целого городка во всех её мельчайших деталях!
Взор Клейна безошибочно выхватил жуткую деталь: от спины каждого подвешенного бедолаги тянулось прозрачное, склизкое щупальце. Их поверхность сплошь покрывала густая вязь сложнейших, таящих в себе первобытную мистику узоров, от одного взгляда на которые рассудок грозил сорваться в бездну безумия.