Черная дама (ЛП), стр. 33

Что-то заставляло Хогарта не отводить от молодого человека взгляда. Эти очки. Он видел их всего несколько дней назад.

— Миха, пожалуйста!

Юноша нехотя поднялся. Он был чуть выше отца, но не обладал его внушительной осанкой; скорее казался долговязым и затравленным. Почти до смешного женственными движениями он проковылял через салон к двери.

Когда Хогарт заметил отчётливую хромоту Михи, он понял: они уже встречались — в ту ночь, когда сгорел дом Ивоны. Краем глаза он осмотрел ноги Михи. Ни гипса, ни шины.

Хогарт в ужасе уставился на чёрный, почти квадратный кожаный комок — словно только что увидел копыто самого дьявола. Максимум тридцать первый размер. Эта искалеченная ступня, возможно врождённый порок, должна была причинять юноше бесконечные боли в позвоночнике.

В воображении Хогарта окровавленная косолапая стопа наступила на чёрный бархат, оставив там верхнюю часть отпечатка ботинка. Хогарт заставил себя отвести взгляд. Тем временем Миха без единого слова вышел из комнаты.

Не возвращая тонарм на место, доктор Зайиц одним движением выключил проигрыватель, и оркестровые звуки умерли с мучительным скрежетом. У Хогарта, однако, кнопки выключения для музыки не было: пока он продолжал оглядывать салон, она упрямо звучала у него в голове.

На диване лежал чёрно-белый конверт пластинки. На обложке был портрет композитора, на заднем плане — расплывчатые фигуры с дюжину скрипачей. Хогарту сразу бросился в глаза немецкий рекламный текст на пожелтевшей наклейке: «Масштабная симфоническая поэма Ханса Ландсбергера к “Голему” Пауля Вегенера».

Этот Голем, похоже, преследовал его.

Зайиц заметил интерес Хогарта.

— Мой сын любит немое кино и постоянно слушает эту симфонию. — Он пренебрежительным жестом указал на конверт пластинки. — Похоже, после смерти матери это стало его единственным развлечением.

— Миха, должно быть, ровесник моего сына… двадцать один? — предположила Ивона.

— Ему тридцать три, но за всю жизнь он ещё ни дня толком не работал.

Хогарт насторожился. Этому мальчишке с бледным лицом уже тридцать три?

— Последние несколько лет он хотя бы подрабатывает по нескольку часов в студии, на полставки. — В голосе Зайица звучало презрение. — Он ведёт себя женоподобно; возможно, поэтому кажется моложе.

Какой милый отец.

Хогарт следил за Зайцем. Руки доктора дрожали. Наверняка в этом доме всё разладилось не только после смерти матери.

Наливая себе коньяк у домашнего бара, Зайиц продолжал:

— Миха не просто неустойчивый и слабый ребёнок, он ещё и болен. Я не знаю, что мне с ним делать. Он лечится, но после смерти Ганы стало хуже.

Зайиц взял с комода фотографию в рамке и протянул Хогарту.

— Это она…

И, прежде чем голос у него сорвался, сделал глоток.

Ивона лишь мельком взглянула на снимок, который наверняка уже знала. На фотографии была привлекательная, сдержанно накрашенная женщина с белокурым каре, в кремовом блейзере. Прямая гордая посадка головы и обаятельная улыбка придавали ей вид grande dame.

Рядом стояли двое мальчиков, один из них — Миха. Паренёк с тонкими светлыми волосами выглядел на снимке значительно моложе, чем сейчас; Хогарт прикинул, что фотографии больше десяти лет.

На заднем плане цвёл шиповник — снимок был сделан летом в парке германского посольства. Второй мальчик, с выразительным лицом, был старше и крепче Михи; на нём были коричневые вельветовые брюки и клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Оба парня смотрели в камеру явно напряжённо.

— Мой второй сын, Роман, к сожалению, не удался. Смутьян. — Зайиц сделал ещё глоток. — Я выгнал его из дома несколько лет назад. Он приносил нам с Ганой одни огорчения.

Он поставил фотографию обратно на комод.

— Вы сказали, речь о моей жене. Вам удалось что-нибудь выяснить о её убийце?

Поскольку Хогарт не договорился с Ивоной, сколько они намерены сообщить Зайицу о текущем состоянии расследования, он предоставил говорить ей. Сам он поостерёгся бы упоминать связь с шахматной партией и надеялся, что Ивона тоже не станет поднимать эту тему.

Ивона открыла Зайицу только самое необходимое. Её изложение было верным, хотя и неполным: она умолчала о нападении на её дом, о взломанном шахматном коде и об участии Веселы в их поисках. Разумеется, Зайиц и без того знал, что убийц было двое, — в конце концов, Ивона предоставляла ему доступ к материалам уголовной полиции.

— Мы проверяем версию, что убийца состоял в близкой связи с вашей супругой и, возможно, сознательно выбрал её первой жертвой.

Ивона сделала паузу, давая Зайицу время переварить услышанное.

— Мы хотели бы попросить вас рассказать нам что-нибудь о вашей жене.

— Боже мой! — Зайиц беспомощно посмотрел в потолок. — С чего начать?

Он снова наполнил бокал коньяком.

— Гана была выдающейся женщиной. Настоящей леди. Из хорошей семьи — её отец работал в министерстве. Все её любили. Она пользовалась успехом, всегда была в центре приёмов. Рядом с ней почти каждый блёк. Она брала на себя светскую беседу — неважно, с послом или с кем-то из его сотрудников, в театре, на банкетах или политических мероприятиях… Гана была очаровательна.

Размышляя, он покачивал коньяк в бокале.

— Враги? Боже мой, враги есть у каждого, разве нет? Завистники. Люди, которые сочли себя оскорблёнными решением посольства и теперь мечтают отомстить. За эти годы нам дважды забрызгивали аэрозольной краской лобовое стекло машины, один раз прокололи шины, один раз кто-то швырнул кирпич в окно. Такое случается… Но чтобы совершить ужасное убийство? Нет.

Зайиц посмотрел в пол.

— Я могу лишь повторить то, что уже рассказывал вам и уголовной полиции месяцы назад. До смерти Ганы мы не получали ни писем с угрозами, ни тревожных телефонных звонков, и, поверьте, не проходит дня, чтобы я не ломал голову над тем, кто мог её убить. Я не думаю, что Гана знала своего убийцу, иначе он не стал бы ей…

Он осёкся, повернулся к ним спиной и уставился в окно.

Отрезать голову.

Хогарт бросил на Ивону многозначительный взгляд. Всё это никуда их не вело. Пока Зайиц не называл имён или подозрительных происшествий, они ходили кругами. Но Хогарт считал, что уже нашёл то, что искал. Оставалась, правда, ещё одна мелочь.

Он подошёл к Зайицу.

— Спасибо, что уделили нам время. Будьте так любезны, дайте нам свой номер телефона, чтобы мы могли связаться с вами, если появятся новости.

— Разумеется.

Прежде чем Зайиц успел достать из бумажника визитку, Хогарт извлёк ручку и буклет выставки Октавиана.

— Незачем всем знать о связи с вами.

Зайиц кивнул. Не записывая имени, он вывел на проспекте номер мобильного.

— Большое спасибо. — На прощание Хогарт протянул Зайицу руку. — Выход мы найдём сами.

Хогарт и Ивона стояли под аркой старого дома, укрытые от ветра, и смотрели на пешеходную улицу. Дождь усилился; вода плескалась у их ног вдоль сточной канавы. Если не считать нескольких людей с зонтами, спешивших мимо, переулок выглядел призрачно пустым.

— Что это было с номером телефона? — спросила Ивона.

— Я хотел выяснить, левша ли он.

— Нет, не левша. Это я могла бы вам сказать. — Ивона посмотрела на него. — Вам Зайиц не особенно нравится, верно?

— Я не люблю людей, которые сами пьют, а гостям ничего не предлагают.

Она усмехнулась.

— Это правда. Идёмте, я угощу вас кофе. Вон там, на площади, есть заведение.

— Хорошая мысль. Но пока вы ещё не получили денег от страховой, позвольте пригласить вас за счёт моего командировочного счёта, договорились?

— Договорились.

Ивона накинула куртку на голову и выбежала под дождь.

Промокшие, они сидели в кафетерии за чашкой капучино и чёрным кофе. Ивона руками вытирала волосы.

— Отличная прич…

Она остановила его поднятым указательным пальцем.

— Ни слова о моей причёске!

— Я не собирался говорить ничего плохого.