Развод на спор (СИ), стр. 73
— Даш, ты как обычно аккуратничаешь! — смеётся он, выныривая, волосы мокрые, прилипли ко лбу, вода стекает по прессу, по дорожке вниз...
— Не все такие адреналинщики, как ты, — усмехаюсь, и прыгаю сама. Вода обнимает — шокирующе прохладная на миг, потом обволакивает теплом, солёная на губах, в волосах. Плыву кролем, мышцы горят, лёгкие полны воздуха, волны качают. Устаю — ложусь на спину, раскидываю руки. Солнце слепит, прогревает кожу, вода держит, как в невесомости. Марк рядом — его дыхание ровное, тело скользит параллельно.
— Как водичка? — спрашивает он.
— Прекрасно, — выдыхаю, щурясь. — Думаешь, Тася в порядке?
— Надеюсь, Даш. Сейчас в дом вернёмся и ещё позвоним. Потом я в клуб позвоню, Рустаму. Так что займись отдыхом, а я решу проблемы.
Его слова — как бальзам. Он всегда так: берёт ношу на себя. Но внутри щемит.
— Главное, не убей главную проблему дочери, — шучу сквозь ком в горле.
Он замолкает, плывёт ближе, его рука касается моей — электричество пробегает.
— Знаешь, о чём подумал? Если бы у тебя был хоть один нормальный отец, я бы реально сел и вышел только лет через десять за всё, что с тобой сделал. Я ведь никогда перед тобой не извинялся. За споры, за психушку, за ту ночь с Ксенией, за свои дебильные шутки. Я порой не понимал, как они могут сделать тебе больно.
Слёзы жгут глаза, смешиваясь с морской водой. Боль — острая, но сладкая — пронзает грудь. Вспоминаю: его спор, видео, моя попытка шагнуть в бездну, его спасение. Психушка, где я кормила голубей и шептала «ненавижу». Ночь с Ксенией — его признание, моя ревность, которая жрала изнутри. Шутки про «булочку», которые ранили, как нож.
Смотрю в небо — синее, бесконечное, с редкими перистыми облаками. Слёзы текут, солёные, как море.
— Думаешь, перестанешь шутить на эту тему? — шепчу, голос дрожит.
— Сомневаюсь, — хмыкает он.
Бью его в плечо — мокрое, твёрдое — и мы смеёмся, плывя ближе. Волны плещут, солнце греет лица.
— Но обещаю больше никогда не говорить, что кого-то хочу, — добавляет он серьёзно.
— Марк! — хохочу, брызгая водой. — Знаешь, я сама не понимаю, почему так остро восприняла. Я ведь тоже хотела Савву, даже себя предлагала Артемию. Порой такие вещи нельзя контролировать — желание. Но вот свои поступки мы контролировать можем.
Он подплывает вплотную, его нога касается моей под водой — жар разливается.
— Я не спал с Ксенией, — признаётся тихо. — Целовался, трогал, но в последний момент остановился.
— Сейчас это уже не важно, Марк, — шепчу, но внутри — облегчение, как глоток воздуха.
— Не важно, да. Но я должен был сказать, чтобы ты знала.
Мы выходим на берег — вода стекает по телам, солнце сушит кожу, оставляя соль. Его взгляд скользит по мне — голодный, жадный. Я чувствую себя желанной, живой. Тревога за Тасю никуда не делась, но с ним — легче. Потому что я знаю, что он все решит. Я стараюсь не думать о его признании, не думать о том, какую ошибку совершила, доверившись старым обидам, а не ему.
Глава 74.
Вилла Сашки утопает в полуденном зное: белые стены отражают солнце, бассейн искрится, как зеркало, а за низкой оградой — море, лениво лижущее золотой песок.
Мы с Марком наконец-то выбрались на бассейн у дома.
Я устраиваюсь на одном, подкладывая полотенце под голову, и чувствую, как тело тяжелеет от усталости и жары.
Телефон молчит, геолокация не обновляется, и каждый гудок в трубке — как удар по нервам.
Марк возвращается с бара — в шортах, босиком, с двумя высокими стаканами в руках. Его тело — загорелое, рельефное, с каплями воды от недавнего купания — блестит под солнцем, мышцы перекатываются при каждом шаге.
Он ставит стакан рядом со мной: мохито, мята, лайм, лёд, пузырьки. Мой любимый.
Я делаю глоток — свежо, кисло-сладко, мята холодит язык. Но... нет жжения в горле, нет тепла в груди.
— Без алкоголя? — возмущаюсь, отставляя стакан. — Мне как никогда сейчас нужно расслабиться и забыться.
Марк садится на соседний шезлонг, его бедро касается моего — жар его кожи пробивает даже через полотенце.
Он надевает солнечные очки, скрывая глаза, но уголки губ приподнимаются в ухмылке.
— Есть много других способов забыться, — лениво, и его рука скользит по моей ноге — лёгко, почти невесомо, но от этого по коже бегут мурашки.
Я закрываю глаза очками, которые он мне протягивает — чёрными, стильными, — и откидываюсь, чувствуя, как солнце греет веки, щёки, грудь. Тревога никуда не девается: Тася, Тагир, Москва... Но его касание — якорь.
— Я убью этих молокососов, если с ними всё в порядке, — бормочу, сжимая кулаки.
— Перестань... — мягко, но с ноткой предупреждения.
Я тут же достаю телефон, набираю Тасю снова.
Гудки... гудки... Мой взгляд невольно тянется к Марку: он лежит, раскинувшись, солнце льётся по его телу — по широкой груди, по кубикам пресса, по дорожке волос вниз, исчезающей в шортах.
Капли воды высохли, оставив солёные разводы, кожа блестит, как отполированная.
Мои пальцы помнят каждый изгиб — как скользили по этим мышцам, как он вздрагивал под моими прикосновениями. Тело отвечает само: тепло разливается внизу живота, соски твердеют под бикини, дыхание сбивается.
Волнение за дочь — как фон, а на переднем плане — он, его тело, его присутствие, которое всегда сводило меня с ума.
Гудки обрываются — снова выключен. Я отбрасываю телефон на полотенце.
— Я хочу выпить, Марк, — жалуюсь, голос дрожит. — Мне правда плохо. И тошнит сильно.
Он садится, снимает мои очки, заглядывает в глаза — его взгляд тёмный, заботливый, с искрой желания. Пальцы касаются моей щеки, скользят по шее, оставляя след жара.
— Тошнит от тревоги, — тихо. — Или от меня?
Я фыркаю, но не отстраняюсь — его рука на моей коже успокаивает, как бальзам.
— От всего, — вздыхаю, ничего не делаю, пока он скользит рукой под полотенце, по животу, по линии трусиков. Его пальцы — горячие, уверенные — оставляют следы огня на коже, и я дышу чаще, снова и снова, ловя его взгляд. Глаза в глаза — в них желание, забота, что-то глубокое, что заставляет сердце колотиться. Потом верчу головой, оглядываясь: пляж почти пуст, но вдруг кто-то увидит? — Марк, мне нужно в туалет.
Сбегаю — банально от него сбегаю, от себя, от собственных чувств. Ноги несут по горячему песку, ступни жжёт, но я не чувствую. Ведь понятно, чем это может закончиться.
Ничем хорошим.
Нам и правда лучше каждый своим путём идти.
Развод — это не шутка, а его касания — как наркотик, от которого я отвыкла, но тело помнит каждую дозу.
Вхожу в виллу — прохлада обдаёт, как душ, плитка под ногами холодит ступни. В туалете запираюсь, прижимаюсь спиной к двери, дышу тяжело.
Руки дрожат, между ног пульсирует, а в голове — хаос: Тася, видео, Марк, его признание в самолёте. "Я помню всё".
Слёзы жгут глаза, но я морщусь, умываюсь холодной водой, смотрю в зеркало: глаза красные, волосы растрёпаны.
Вытираюсь, выхожу на кухню — белую, с мраморной столешницей, видом на бассейн. Оглядываюсь в поисках алкоголя: шкафы, холодильник — ничего, Сашка всегда была за здоровый образ. Зато на столе — телефон Марка, мигает входящим.
Я уже хочу уйти, но ноги сами поворачиваются, рука хватает аппарат.
Экран разблокирован — его привычка, доверяет мне даже сейчас.
Два сообщения от некого Рустама.
"Нашли видео, оригинал был на диске, удалили".
Облегчение на миг — как глоток воздуха.
Но второе: "И там было ещё одно видео, вдруг тебе пригодится". Видео прикреплено. Смотрю на дверь — тихо, Марк ещё возле бассейна.
Сначала жмурюсь, чувствуя, как боль ослепительной вспышкой сквозит всё тело — от кончиков пальцев до сердца. Ревность, страх, воспоминания о той ночи, когда Тася рассказала. Но потом открываю глаза — мне нужно посмотреть, досмотреть до конца.
Ксения надо признаться великолепна: стройная, гибкая лань в объятиях льва. Её тело изгибается, волосы разметаны, губы прижаты к его шее. Они целуются — жадно, страстно, — и я кусаю кулак, чтобы не завыть, тихо вою в подушку воображаемую. Его руки гладят её спину, спускаются ниже, трогают грудь — маленькую, упругую, — она стонет, целует его шею, кусает мочку уха. А он... он куда-то смотрит, словно на кого-то, глаза отстранённые, как будто не здесь.