Развод на спор (СИ), стр. 66

— Что, морду свою раздел, чтобы Ксении кожа не поцарапалась? — вырывается у меня, и я тут же жалею об этом. Глупо. Ядовито. Но остановиться не могу.

Марк замирает на секунду, его пальцы зависают над клавиатурой. Он медленно поворачивает голову, и в его взгляде — смесь насмешки и чего-то ещё, чего я не могу разобрать.

— Не знаю, — роняет он небрежно, но в этом «не знаю» столько провокации, что мне хочется вцепиться ему в лицо. — Может, и так.

Он щёлкает по кнопке, и экран оживает. Я должна отвернуться. Должна выйти из машины, хлопнуть дверью, уйти — куда угодно, лишь бы не видеть, как он смотрит это чёртово видео. Но я не могу. Мои глаза прикованы к его лицу, к этим губам, которые ещё несколько минут назад касались моих, оставляя влажный, горячий след.

Ужас в том, что этот один единственный поцелуй перекрыл все слюнявые попытки Саввы склонить меня к сексу. Если бы не парковка, если бы не ситуация, я бы…

Глава 66.

Я всё ещё жду его реакции, и мне кажется, что эти несколько минут тянутся вечностью. Марк сидит неподвижно, уставившись в экран телефона, и я представляю, как он прокручивает видео раз за разом, пытаясь разглядеть каждую деталь. Сердце стучит в груди так громко, что, кажется, он должен услышать. А потом он вдруг приближает изображение — я вижу это краем глаза, но не хочу смотреть. Отворачиваюсь, и взгляд падает на Артемия, который вышагивает к своей машине с грацией полководца, уверенного в своей победе. Дождь уже начался, мелкий и настойчивый, и один из его охранников держит над ним зонт, как щит над императором. Эта картина почему-то вызывает во мне лёгкую зависть — такая защищённость, такая уверенность в мире, где всё под контролем.

— А это не ты, — вдруг говорит Марк, и его слова висят в воздухе, как неожиданный удар.

— Что? — я кручу головой так резко, что в шее хрустит, и боль простреливает, как электрический разряд. Инстинктивно трогаю шею, морщась, и чувствую, как тепло разливается по коже от этого движения. Удивление накрывает меня волной — неужели он шутит? Или это его способ меня защитить?

Марк хмурится, глядя на меня с той знакомой заботой в глазах, которая всегда заставляла моё сердце таять, даже когда я злилась. Потом он тычет пальцем в экран, пододвигая телефон ближе.

— Ты перестала красить ногти лет десять назад, когда поняла... Решила, что это проще, чем таскаться в салон каждую неделю для коррекции.

Я только и могу открыть рот от изумления, а потом закрыть его, чувствуя, как щёки горят. Он помнит? После всех этих лет, после расставания, он помнит такую мелочь? Это трогает меня где-то глубоко внутри, вызывает нежность, смешанную с грустью — ведь это значит, что он никогда не переставал думать обо мне. Возвращаю взгляд к видео, и правда, там у девушки с моей фигурой и моим бельём ногти красные, как маки, даже с какими-то рисунками, которые переливаются в свете.

— Твой мальчик устал ждать, когда ты ему дашь, и нашёл похожую. Жаль, конечно.

— Жаль?! Что ты несёшь? — я взрываюсь, чувствуя, как раздражение накатывает, но под ним прячется облегчение. Его слова — как холодный душ, но в них есть юмор, который всегда разряжал напряжение между нами.

— Что не у одной тебя эта фигура. Надо будет телефончик у Саввы стрельнуть.

— Это не смешно! Тебе смешно? А лицо? Лицо-то моё? — я почти кричу, но внутри буря эмоций: злость на него за шутки в такой момент, страх за свою репутацию и странная теплота от того, что он здесь, со мной, разбирается в этом хаосе.

— Ну, это сейчас почти любая нейросеть делает.

— Это ничего не значит, понимаешь? Никто не будет разбираться, когда я последний раз красила ногти. Если он это опубликует, никакого фонда, никакой работы в администрации. Ничего! А друзья, родственники, как они будут на меня смотреть? — слёзы подкатывают к глазам, и я моргаю, чтобы не дать им вырваться. Паника сжимает грудь — представь, все эти взгляды, шепотки за спиной, жалость или осуждение. Это конец всему, что я строила.

— С гордостью, полагаю. Почему-то каждый считал своим долгом напомнить, как сильно мы друг другу не подходим и насколько разные.

— Ну и что, что разные? А лучше быть одинаковыми? Да я бы с Темой и дня не выдержала. Насколько он дотошный и душный, — я фыркаю, но в голосе сквозит нежность к воспоминаниям о нас с Марком. Мы были разными, да, но это искрило, это жило.

— Прямо как ты.

— Замолчи, — отворачиваюсь, и мы долго смотрим, как бьют капли дождя по стеклу. Мелодия их стука успокаивает, но внутри меня буря: благодарность к нему за то, что он здесь, и лёгкая грусть от того, как легко он меня читает. — Что ещё ты делаешь с моей машиной, пока я на работе?

— Ну, вчера колёса ребята меняли. Скоро снег выпасть может. Не хотелось бы потом на опознание приходить, у меня знаешь ли теперь дел много.

— Твой чёрный юмор бесподобен, — я качаю головой, но уголки губ предательски поднимаются. Его юмор всегда был таким — мрачным, но успокаивающим, как будто он говорит: "Я всё под контролем".

Колёса, масло.

— А лампочка в квартире на кухне перегорела, а потом я пришла, а она горит снова. Хочешь сказать, у тебя есть ключи и ты днём приходишь? — удивление смешивается с теплотой: он заботится обо мне все эти годы? Это трогает до слёз.

— Агна, нюхаю твоё нижнее бельё.

— Марк! — я краснею, но смеюсь внутри, чувствуя, как напряжение спадает.

— Да датчик у меня на каждый прибор в доме. Увидел, что перегорела. Ты бы так и ходила в темноте, пока не сломала себе что-то.

— И как долго ты собирался быть моим домовым? А если бы я, не знаю, замуж вышла? — я смотрю на него, и в глазах мелькает нежность — он всегда был таким, решал проблемы тихо, без фанфар.

— Ну... я привык решать проблемы по мере их поступления.

— Да? А как насчёт проблемы с моим назревающим позором? Ты не отменишь сделку?

— Не могу. Но надо изъять эту запись у Северова.

— И как ты себе это представляешь? Нанять воров? Устроить пожар? А быть может, ворваться к нему с пистолетом? — я говорю с сарказмом, но внутри страх: а вдруг это серьёзно? Удивление от его решимости смешивается с восхищением.

— Ну, тут вопрос не в том, какой вариант нужен, тут моральная дилемма. Готова пойти на преступление?

— Хочешь, чтобы я в форточку залезла? Разочарую тебя, но я просто в неё не влезу.

Марк смеётся в голос, и этот звук — как бальзам, вызывает у меня улыбку, которую я стараюсь не показывать. Откашливаюсь, чтобы скрыть.

— А если он заявит?

— О чём? О пропаже порнушки?

— Он поймёт, что это я, он увидит меня.

— Тут скорее всего да.

— Отлично. И что мне делать? — беспомощность накатывает, но в ней есть доверие к нему.

— Вот уж никогда от тебя такого вопроса не слышал. А вообще, ты можешь открыть свой фонд. Мэр всё равно скоро сменится, с новым руководством мы найдём общий язык, а старое скорее всего уедет снова в Европу, туда, где ему и место.

— Как у тебя всё просто, — завидую его уверенности, но внутри теплеет от мысли, что он планирует наше будущее.

— Тут просто. Ещё было бы так просто вернуть тебя. Просто?

Фыркаю и качаю головой, но сердце сжимается от нежности — он всё ещё хочет меня вернуть?

— А бензин? Боже, — хватаюсь за щёки, чувствуя, как они горят от смущения. — Я не заправлялась с нашего расставания. Ты что же, так много всего делал?

— Ну, Даш, я же мужик. Я же не спрашивал тебя, что за гномики вычищали нашу квартиру до блеска.

Я так привыкла, что все внешние проблемы ложатся на него, что даже не подумала, как буду их решать сама. Не подумала, потому что решать не приходилось. Это осознание вызывает волну благодарности, смешанной с грустью — как я жила без него?

— Марк... — почти шепотом, а он словно приглашение это воспринимает. Касается моей коленки. Вздрагиваю от электричества в его прикосновении, но не отталкиваю — оно слишком знакомое, слишком желанное.