Развод на спор (СИ), стр. 48

— Да твою ж мать! — злится Тася, снова щёлкает, снова прикрывает ладонями. Едва костёр начинает оживать, его снова срывает холодный порыв.

Я пробую сама, нагибаюсь ближе, дую осторожно, будто уговариваю огонь. Пламя поднимается — и тут же тухнет, оставляя только дым и запах палёной бересты.

Тома молча жмётся к нам, обхватив себя руками. На её лице — страх, которого она даже не пытается скрыть.

— Может, ну его? — Тася нервничает всё сильнее, уже почти визжит. — Мама, давай домой! Честно, я не выдержу тут ночь!

Я поднимаю глаза на небо. Тучи уже совсем чёрные, и через секунду первые капли падают на лицо — холодные, крупные.

— Поздно, — отвечаю, сдерживая раздражение. — Мы по лесу ночью не пойдём. Тут хоть площадка ровная, не заблудимся.

И в ту же минуту дождь хлещет всерьёз. Густой, тяжёлый, как будто небо решило нас добить. Ветки мгновенно становятся скользкими, трава липнет к ногам, вся наша гора кострового материала намокает за считаные секунды.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — Тася подпрыгивает на месте, сжимая плечи. — Я так простужусь!

— Сюда, — говорю, хватаю за руку Тому, другой подбираю тент от палатки. Мы втроём сворачиваемся клубком, накрываемся тканью, прижимаясь друг к другу.

Под нами холодная трава, сверху барабанит дождь, ветер рвёт края тента. Но под ним всё же чуть теплее. Мы сидим, вжавшись друг в друга, и впервые за весь день нам нечего сказать. Только дыхание, шум дождя и холод, который пробирает до костей.

Ночь придётся переждать здесь.

***

Просыпаюсь от тепла. Оно разливается по коже мягко, как будто кто-то подбросил в нашу импровизированную «пещеру» одеяло. Сначала думаю, что приснилось. Холод и дождь должны были оставить нас дрожащими, больными. Но в палатке сухо, воздух уже не ледяной.

Я осторожно высовываюсь наружу — и вижу костёр. Настоящий, яркий, живой. От него идёт ровное, сильное тепло, и пламя отбрасывает золотые отблески на мокрую траву и деревья.

А у костра — Марк. Сидит на корточках, подбрасывает ветки в огонь. Лицо освещено неровным светом, то скрывается в тени, то вспыхивает, как в кадре старой киноплёнки.

Я с трудом могу поверить, что вижу его вживую. Может, это горячка от простуды, которую я легко могла подхватить. Может, сон. Но пламя трещит слишком реально.

— Что ты тут делаешь? — шепчу, сама удивляясь, как тихо прозвучал голос.

Он оборачивается, на лице лёгкая усмешка.

— Ну, судя по всему, спасаю вам жизнь. Как ты вообще могла согласиться на эту авантюру? Ты же ни разу в походе не была. Со мной — тоже.

— Ты и не хотел, чтобы ездила, — отвечаю глухо. — Зачем тебе жена, ничего не знающая о кострах и палатках? Буду ныть, жаловаться, проситься домой.

— Ну и что, — пожимает плечами. — Я же много раз предлагал.

— И каждый раз молился, чтобы я отказалась.

— Не каждый, — говорит он и кидает ветку в костёр. Огонь вспыхивает, а я отворачиваюсь. Не могу смотреть на мужа. Не могу разговаривать с тем, кто так легко меня предал.

— Спасибо за помощь. Но тебе лучше уехать.

— А кто-то должен приехать вместо меня?

— Нет. Просто Ксения тебя ждёт. Не хочется разочаровать девочку, которая так долго добивалась твоего внимания.

Он резко поднимает глаза. В них нет ни насмешки, ни злости.

— У меня ничего с ней не было. Кроме пьяного поцелуя. И я никуда не уйду. Хочешь — игнорируй меня, но одних я вас тут не оставлю.

Костёр трещит, искры поднимаются к небу. А я сижу, слушаю его слова и чувствую, что удивляюсь уже не теплу от огня, а его голосу — такому уверенно-спокойному, как будто все эти дожди и ссоры были где-то далеко.

Глава 44.

— Ну, думаю, после твоего появления нам вряд ли захочется здесь оставаться, — выдыхаю я, чувствуя, как в горле пересохло. Вылезаю, садясь рядом с костром, чувствую, как кожа покрывается мурашкам от взгляда Марка. Я поднимаю голову вверх, наблюдая как искры пламени улетают к звездам, точно так же как наши с Марком годы. Наверное, все это давно назревало, а Ксения просто дала нужный толчок. Еще бы любить так же быстро перестать… Выключить это болезненное чувство, от которого в груди тяжело. — Так что вернёмся в город и разведёмся… как нормальные люди.

Марк фыркает. В темноте его глаза блестят, словно угли в костре.

— Нормальные люди сначала говорят, — отвечает он, и от этого «говорят» меня передёргивает.

— Ты хочешь поговорить? — я усмехаюсь, но голос предательски дрожит. — Давай поговорим. Поговорим о том, как даже спустя двадцать лет ты споришь на меня. Как рассказываешь о наших отношениях, будто это анекдот для друзей. Как хвалишься, что у тебя настолько всемогущий член, что я прощу тебе любой залёт. — Я делаю паузу, смотрю прямо на него. — И это я ещё молчу про баню с Ксенией. Которую ты, кстати, до сих пор не уволил.

Он резко оборачивается ко мне. В свете костра его лицо тёмное, жёсткое.

— Да не было у меня с ней ничего! — рявкает он, но голос неуверенный, как будто оправдывается не передо мной, а перед самим собой. — Да, хотел. Но потом о тебе вспомнил. И остановился.

Костёр трещит. Искры срываются вверх и тут же гаснут в ночи. Я обхватываю колени руками, вдавливаю подбородок в ткань брюк. Держусь, чтобы не заплакать. Молчание между нами становится тяжелее дождя, тяжелее этой сырой ночи.

Я опускаю глаза в огонь. Смотрю, как языки пламени облизывают сырые ветки, как они упорно борются, вырываются, чтобы согреть нас. И думаю: я ведь тоже так боролась. Двадцать лет. За него. За нас. За то, чтобы хоть раз он увидел во мне не привычку, не часть мебели, а человека. Женщину.

— Знаешь, Марк… — голос мой звучит тихо, чуждо. — Уже не важно, было у тебя с ней или нет. Не важно, что ты скажешь. Важно другое. — Я делаю вдох, и слова словно сами рвутся наружу. — Я стала зависима. От тебя. От твоего голоса. От твоих решений. От твоего настроения. Я устала жить так. Устала кому-то подчиняться.

Он хмыкает, будто не слышит боли в моём голосе, будто всё это — пустяк. Подбрасывает в костёр ещё ветку, и огонь вспыхивает ярче.

— А может, ты просто погулять хочешь? — бросает он, и слова его режут, как нож. — Селишься у Северова, катаешься с Бергером. Устала быть замужней женщиной. Не ожидал, что одна проблема и ты резко дашь заднюю, словно и не было двадцати лет. Всего, что мы пережили.

Я застываю. Слышу его, и меня словно ударили в живот. Гнев поднимается, смешиваясь с бессилием. Как будто всё, что я сейчас пыталась сказать, он свёл к банальной измене.

Внутри меня клокочет: обида, злость, отчаяние. Хочется кричать, бить, ломать. Но я только смотрю на него, и в голове гремит одна мысль: он всё равно никогда не поймёт.

Я открываю рот, готовая возмутиться, оправдаться, крикнуть, что он ничего не понимает. Что всё сложнее, чем его примитивные подозрения. Но возмущение настолько сильное, что слова застревают в горле, будто комом.

Я поджимаю губы, ощущая, как они дрожат, и решаю больше не оправдываться. Хватит. Он всё равно не услышит. Если ему нужна боль — он её получит.

— Может, и хочу, — бросаю холодно, не мигая. — Знаешь… Савва мне тебя напоминает в молодости. Такой же горячий. Такой же несытный.

Слово «Савва» падает между нами, как искра в сухую траву.

Марк вскакивает мгновенно, словно его ударило током. Всплеск пламени высвечивает его лицо — перекошенное злостью, стиснутые челюсти, вены на висках. Он даже дышит тяжело, будто готов кинуться.

Я отшатываюсь, сердце колотится так, что заглушает всё остальное. От ужаса и упрямства одновременно я отползаю назад, прячусь в палатку, застёгиваю молнию до конца, дергаю за неё, пока пальцы не белеют. Будто этот тонкий слой ткани способен защитить меня от него, от себя самой, от всего, что между нами давно срослось болью.

Темнота внутри палатки душит, но я не рискую высунуться. Лежу, зажмурившись, кутаюсь в плед, стараясь не всхлипнуть.