Развод на спор (СИ), стр. 47

— Прости Дашка, не стать тебе женой президента. И даже невесткой его не стать. Савва сука.

Выруливаю на трассу, резко жму на газ. Колёса визжат по асфальту, стрелка спидометра взлетает. Воздух из приоткрытого окна хлещет в лицо, вырываясь из салона вместе с моим бешеным дыханием.

В голове рой мыслей, они шумят громче двигателя.

Девчонки, поход, палатка. Чёрт, да кто из них вообще умеет костёр разжечь? Что они будут делать, если нарвутся на ублюдков похлеще Северова?

Руки сами сжимают руль так, что суставы белеют. Я давлю на педаль ещё сильнее, обгоняю колонну фур. Клаксоны гудят, но мне плевать. Пусть хоть весь мир сигналит — у меня цель.

Телефон на сиденье снова вибрирует. Одним глазом скосил взгляд: сообщение от Ромы. «Настя связалась с Тасей. Всё ок, они реально в поход пошли. Координаты у тебя».

Я переключаю передачу, машина рычит и несётся ещё быстрее. Каждая кочка, каждый поворот — и я будто ещё сильнее разгоняю свою злость.

Вскоре на моем телефоне номер Хасанова. Человека, который может очень поднасрать Северову. Человек, которого Северов очень боится.

Дома я быстро собираю рюкзак, достаю из гаража своего зверя и с ревом еду в сторону Шаховского, куда умчались Даша с Тасей. Главное, что Северов пока не знает куда.

Резко ухожу в правый ряд, подрезая машину. В зеркале дальнего вида мелькают встревоженные лица водителей, но я не чувствую опасности, только бешеный адреналин и желание все исправить. Но чтобы все исправить, вернуть на свои места нужно убрать с ринга соперника.

В этот момент в голове мелькает слова Северова насчет своего сына. Зачем это Савве? Потому что ему действительно понравилась Даша или потому что он просто хочет насолить своему отцу, прекрасно зная о его планах на Дашу. А она сама? Могла ли пуститься в разнос или это опять попытка очернить другого, что для Северова закономерно.

А я… А что буду делать я, если Даша уже успела отомстить мне с одним и с другим?

Глава 43. Дарья Александровна

Дорога сначала кажется бесконечной лентой свободы. Асфальт гладкий, как новая тетрадь, по краям — вспухшие от зелени поля, редкие коровы, ленты берёз. Солнце встаёт всё выше, пробивается через лобовое, тёплыми пятнами ложится на мои руки. В машине пахнет яблочными пластинками, одеколоном Таси и чем-то сладким, что Тома тайком жует с самого утра.

— Мама, смотри! — Тася высовывает телефон, на экране — карта с зелёными пятнами. — Если мы свернём с трассы раньше, попадём к воде. Там песчаная коса.

— Сначала доедем до стоянки, — говорю, но улыбаюсь. Они обе волнуются, как на кануне экзамена: то окна открой, то музыку потише, то «когда уже будет лес».

Мы смеёмся. У нас ничего не болит, никто не звонит, никто ничего не требует. Я ловлю себя на том, что дышу глубже, чем обычно. Легкие будто расправились. Ни Марка с его «я всё исправлю», ни Северова со скользкими обещаниями, ни Саввы с этими слишком уверенными глазами. Только дорога, девочки, и впереди — мы сами.

Стоянка объявляется внезапно: просека, деревянный щит «Осторожно! Клещи», ещё один — с правилами. Дальше — низина, тёмный лес и широкая поляна, пересечённая следами шин. Тишина плотная, с птичьими вскриками где-то вверху.

— Ну всё! — Тася хлопает в ладоши. — Давайте тащить наше имущество.

Наше «имущество» — два рюкзака, сумка с едой, свёрток с палаткой, пенки, плед. Мы складываем всё на траву. Трава пахнет сладко и влажно, как детское лето в деревне, и на секунду мне кажется, что я обратно — маленькая, в ситцевом платье, и передо мной целый день.

Сумки тянут вниз к земле, ручки врезаются в ладони, а плечи ноют от тяжести рюкзаков. Мы идём по тропе, и кажется, что она никогда не кончится — только корни, валежник да земля, усыпанная шишками. Травы по бокам выше колена, запахи густые: смола, хвоя, немного сырости.

Тома то и дело оглядывается — её глаза жадно цепляют каждую деталь. Для неё это тоже лечение, возможность самой контролировать каждый свой шаг: еловые лапы, под которыми темнеет мох, паутина, переливающаяся в лучах, как тонкая нить серебра, птичья трель где-то сверху. Но лес кажется ей бесконечным, сплошным, без просвета.

— Тут везде лес, — наконец говорит она шёпотом, словно боится спугнуть его.

— А ты думала, тут парк с асфальтом? — улыбается Тася и вытирает пот со лба.

На пути попадаются таблички. «Берегите природу», «Осторожно, клещи», «Не оставляйте мусор». Мы читаем их вслух, как школьницы, хихикаем, хотя ноги уже тянут вниз, а спина ломит.

Наконец, впереди слышится шум. Сначала слабый, будто ветер играет в ветках. Потом громче, гуще — будто сердце бьётся где-то в земле. Выходим к водопаду.

Вода рвётся вниз по камням, белая, вспененная, грохочет так, что заглушает мысли. Мы становимся ближе, в лицо летят капли — холодные, живые. Тася достаёт телефон, мы фотографируемся: сначала вдвоем, потом по отдельности, потом дурашливо, высунув языки. Тома улыбается пока нас фотографирует — впервые по-настоящему широко, и в этот миг я понимаю, что стоило тащить эти чёртовы сумки.

Но дорога продолжается вверх. Тропа становится круче, каждый шаг отдаётся в икрах. Ноги напрягаются, мышцы горят, дыхание сбивается. Солнце постепенно катится к закату, и тени становятся длиннее, холоднее.

Мы останавливаемся на небольшой площадке, садимся прямо на траву. Сумки валяются рядом, мы достаём воду, бутерброды, яблоки. Едим молча, жадно, и только потом, когда жажда утолена, а в желудке чуть потеплело, Тася тянется к небу:

— Как же красиво… Но мы зря так долго собирались. Нужно уже останавливаться.

Я киваю. Мы переглядываемся, и в этом взгляде всё ясно: дальше идти бессмысленно. Надо ставить палатку. Пока не стемнело окончательно.

— Палатку я умею, — самоуверенно заявляет Тася и распарывает чехол.

Изнутри, словно пружины, выскакивают дуги, колышки, тросики, ткань. Всё это рассыпается по траве, как детали гигантского конструктора. Тася опускается на колени и принимается за дело.

— Стойте, не мешайте, — отмахивается она.

Мы с Томой послушно отходим в сторону, стоим кругом, будто на каком-то странном обряде, и наблюдаем, как уверенность Таси тает прямо на глазах.

Ткань мягко распластывается на земле, дуги, длинные и упругие, выскальзывают из рук и, словно живые змеи, бьют её по пальцам. Она ругается, шипит, пробует снова.

— Нет, подожди, — вмешиваюсь я, присаживаясь рядом. — Сначала вот эти карманы… вот сюда дуги. Потом крест-накрест.

— Ага, щас, — ворчит Тася, и одна из дуг в ответ едва не прилетает ей в лицо.

Тома смотрит то на нас, то на кучу не поддающихся деталей и тихо смеётся, прикрывая рот ладонью.

— Может, это заколдованная палатка? — предполагает она. — Типа из «Гарри Поттера»… без волшебной палочки не собирается.

Мы переглядываемся, и, как назло, именно в этот момент небо гремит. Глухо, протяжно, словно кто-то перекатывает по своду огромные каменные валуны.

Тася поднимает голову.

— Охренеть. Только этого не хватало, — она хватается за телефон, но связи тут нет. – Капеец!

Я ощущаю, как в воздухе становится влажнее, гуще. Где-то на горизонте уже тянутся тяжёлые тучи, и в сердце неприятно ёкает: мы заигрались. Пока пытались изобразить туристок, время ушло. А теперь лес собирается показать нам, кто здесь хозяйка.

— Давайте быстрее, — говорю, хватая одну из дуг. — Пока не ливануло.

Но пальцы дрожат, и я понимаю: быстрее не получится. Мы даже не знаем, с какой стороны подступиться к этому чёртову шатру.

И гром снова перекатывается по небу — ближе.

Мы наконец бросаем палатку, признавая поражение. Дуги и ткань лежат на траве как побеждённые солдаты, и от этого только злее становится.

— Ладно, — бурчит Тася, отряхивая руки. — Зато костёр я точносмогу.

Мы собираем сухие ветки, щепки, даже бересту с коры соскабливаем. Складываем всё в кучку. Тася щёлкает зажигалкой.

Пламя вспыхивает, дрожит… и тут же гаснет. Ветер будто нарочно дует сильнее.