Развод на спор (СИ), стр. 37

Она скользит вверх, садится мне на колени. Горячая кожа прижимается к моему торсу, мокрый пар стекает по её спине. Пальцы вцепляются в плечи, будто она помечает меня, делает своей вещью. Грудь прижимается к груди, кольца в сосках холодят сквозь мою влажную кожу, и от этого меня бьёт дрожь.

Я хватаю её за талию, провожу ладонью по спине, вся она в испарине, пальцы скользят по влажным позвонкам, по изгибу, и в груди срывается хрип. Её рот не отпускает, она давит поцелуями так, будто хочет сожрать меня всего.

В голове хаос. Виски разрывает гул крови, водка смешивается с адреналином. Я прикусываю её нижнюю губу, втягиваю язык, и она стонет прямо мне в рот. Этот звук выбивает почву из-под ног.

Она целует шею, оставляет влажные следы, а потом возвращается к губам. Я отвечаю, сам уже ищу её рот, снова и снова. Вдыхать тяжело, как будто мы утопаем друг в друге.

Даша вспыхивает образом: её глаза, её смех, её тёплые руки.

— Дашка… — вырывается шёпот, как удар током.

Я открываю глаза и вижу, кого держу. Не Дашу. Ксюшу. Реальную, тёплую, обнажённую. В шаге от того, чтобы разорвать мою жизнь пополам.

— Ничего, — её голос липкий, как яд. — Для тебя я могу быть и Дашей.

Меня будто ломом в голову. Я отталкиваю её, сбрасываю с колен, вскакиваю. Горю весь — от ярости, от желания, от ненависти к себе. Тру лицо ладонями, будто смогу стереть эти губы, этот запах, её кожу.

И бегу. Полотенце едва держится, но мне плевать. Прыгаю в ледяной бассейн. Холод вонзается ножами, грудь рвёт от судороги, лёгкие горят. Но именно в этой боли — спасение.

Я выныриваю, хриплю, вцепляюсь в бортик. Холод режет сильнее, чем похмелье. Но слабее, чем то, что внутри.

Глава 30.1

Огонь внутри всё ещё живёт, хоть ледяная вода и выжгла половину. Вылезаю из бассейна — дрожь мелкая, полотенце липнет к телу, будто вторая кожа. Сердце стучит где-то в горле, в висках отдается пульсом. Сажусь в кресло, утыкаюсь ладонями в колени, будто могу прижать себя к земле и не сорваться.

А она рядом. Стоит обнажённая, и в этом нет ни тени смущения. Волосы прилипли к щекам, губы набухли от наших поцелуев, глаза горят, как у кошки в темноте. Смотрит так, будто всё уже решено.

— Марк, — голос низкий, твёрдый, почти обвиняющий. — Я люблю тебя. И ты неравнодушен ко мне. Ты уже изменил ей. Назад дороги нет.

Меня словно пробивает током. Подскакиваю, запахиваю полотенце, руки цепенеют.

— Ничего не было, — слова вылетают зло, хрипло. — Слышишь? Ничего.

Глаза у неё не дрогнули. Лишь лёгкий прикус губы, и от этого во мне снова дергается что-то, низко, там, где я сам себе не хозяин.

Я чувствую, как кровь снова бьётся в паху, и ненавижу себя за это.

— И ты будешь молчать, — голос мой глухой, тяжёлый, будто сам себе приговор выношу. — О том, что мы делали. Никому.

Воздух вязкий, в нём звон стоит, будто после выстрела. Я слышу своё дыхание, слышу, как хрустит ткань полотенца под пальцами.

А Ксюха улыбается. Не спорит. Но эта улыбка хуже любого слова. Она знает, что я сорвался. Что грань уже перешагнул, даже если я пытаюсь все исправить.

И в этой улыбке читается обещание. Что молчать она будет только пока сама захочет.

— Я вообще умею хранить тайны. Даже самые интимные, — она ползёт на четвереньках, грудь колышется, задница мелькает, дразнит, сводит с ума. Приближается медленно, как кошка, уверенная, что добыча уже никуда не денется. — Смысл себя сдерживать, если Даша всё равно ничего не узнает?

Меня сжимает изнутри. Кулаки впиваются ногтями в ладони, челюсть сводит.

— Я не уйду от Даши, Ксюш, — слова звучат жёстко, но голос срывается. — Смысл тебе тратить время на мужика, который всё равно ничего не сможет тебе дать?

— А мне ничего и не надо, — её пальцы уже на моей груди, скользят по коже, задерживаются на рёбрах, будто проверяют прочность. В глазах пылает. — Только твой член. Давно хочу взять его в рот и задыхаться, пока ты будешь меня трахать. Глубоко и долго.

Картинка встаёт в голове слишком отчётливо, словно это уже происходит. Я чувствую, как меня обдаёт жаром, как всё тело вздрагивает. Желание бьёт в пах молнией, мышцы сжимаются.

Я резко мотаю головой, как будто могу вытряхнуть её слова.

— Прибереги свои таланты для того, кто это оценит. Уходи.

Она усмехается, скользит взглядом по мне. Шепчет:

— Ты отсылаешь меня, потому что не можешь сдерживаться. Так не сдерживайся.

— Вали, сказал! — рявкаю, и голос ломается, будто у подростка.

— Как ты достал! — шипит Ксюха, голос дрожит от ярости и желания. — Хочется трахаться, трахайся! Нечего мне рассказывать про верность жене. Ты перестал ей быть верным в тот день, когда увидел мою грудь и не уволил. Так сделай это, Марк!

Я усмехаюсь, но внутри всё уже кипит.

— Я вряд ли найду ещё одну столь компетентную шлюшку, Ксюха. На тебя не встанет разве что у мёртвого, сама знаешь. Ты как ядовитый плющ. Красивая, но всё равно блядь. Но это помогает очень выгодно подписывать контракты.

Она дергается, в глазах вспыхивает огонь.

— Да как ты… Ты же сам просил развлечь партнёров, чтобы контракты подписывали!

— Беседой, Ксения. Беседой, — я рычу ей прямо в лицо. — Секс с ними — это твоя личная инициатива.

— Ну не всем же быть такими зажатыми монашками, как твоя жена.

Щёлк. Последняя спица в колесе ломается. Я вскакиваю, не чувствуя ни меры, ни границ. Сильной рукой хватаю её за шею, поднимаю, почти отрывая от пола. Она судорожно хватается за мои запястья, глаза расширяются.

— Никогда и ничего не говори про Дашу, — выдыхаю, и голос у меня чужой, низкий, как звериный. — Она моя жена. А ты навсегда останешься шлюхой Северова. Поняла?

Я отпускаю, и она валится на пол, кашляет, глотает воздух, глаза злые и мокрые. Быстро собирает вещи, не глядя на меня, и выбегает. Дверь хлопает так громко, что стены дрожат.

Остаётся тишина и стук моего сердца. В висках отдает болью. Я трясу руками, будто смогу стряхнуть с кожи её прикосновения. Но не получается.

Я остаюсь один. Слышу только, как капает вода с бортика и как стучит моё сердце. Тишина давит хуже её слов, хуже прикосновений.

Наливаю ещё. Водка обжигает горло, но не гасит картины в голове: её грудь, губы, шёпот.

— Домой надо ехать, — бормочу сам себе.

Но не двигаюсь. Пью дальше. И думаю — как потом посмотрю Даше в глаза.

И думаю так долго, что домой возвращаюсь только под утро. Тяжёлый, как после похорон. Пахнущий хмелью и чужой кожей.

Глава 31. Дарья

— Ничего, ничего, сейчас я отвезу тебя к себе. Там он до тебя не доберётся, — болтает Артемий, и голос у него почти весёлый, как будто рассказывает не про меня, а про чужую историю.

За окном сереет рассвет. Улицы пустые, редкие фонари гаснут один за другим. Сырой утренний свет полосами падает сквозь стекло, разрезает мой профиль, делает всё вокруг плоским и нереальным. На миг действительно кажется, что это не моя жизнь. Что я слушаю чужую драму за завтраком, охая и рассуждая, как бы я поступила.

— Артемий, я не поеду к тебе, — голос едва слышный, будто издалека.

— Успокойся, Дашуль, — он усмехается. — Квартира у меня большая, тебе и Тасе хватит места. С разводом я быстро всё решу. А хочешь — поедем со мной в командировку в область. Там места… мм… Этнический центр называется. Воздухом подышишь, отвлечёшься. А Марк пусть и дальше с Ксенией трахается. Раз ему нравятся эти тощие воблы. А мне ты нравишься.

Слова льются вязко, как патока, а я будто под водой — звуки глушат уши, дыхание вязнет. Прихожу в себя только тогда, когда его ладонь ложится на моё колено. Оно дрожит, а он давит пальцами, словно отмечая своё право.

— Останови машину, — сиплю я, скидывая его ладонь.

— Даш, ну куда, мы же на трассе, — отвечает он мягко, но губы поджимает.

— Останови, чёртову машину! — срываюсь на крик и дёргаю ручку двери.