Развод на спор (СИ), стр. 36

Как интересно Тасе всё это преподнесли. В какой упаковке подали? Виноватый, опасный, предатель. Конечно, легче отвернуться. Легче не слушать.

Пальцем пролистываю экран. Несколько пропущенных от бухгалтера клуба.

— Да, Галь, звонила?

— Ой, Марк Владимирович! Где же вы пропали! У нас тут налоговая рыщет, говорит, что налог за помещение не платился несколько лет.

Ерунда. Хотя этим Северов занимался.

— Не паникуйте там Галь, все решим.

— Вас Ксения потеряла. Где вы были?

— Неподалёку, — говорю и бросаю трубку. Ксения не виновата ни в чем, но видеть ее и слышать совсем не хочется. — А поехали-ка к мэру. Очень хочу посмотреть ему в глаза.

— Ты и так от шага до угрозы смерти, — Рома хмурится, не отрывая взгляда от дороги. — А это до пяти лет лишения. Думаю, вернуть жену на зоне будет крайне проблематично.

Сжимаю кулаки так, что хрустят костяшки. В груди поднимается крик, хочется рвать, ломать, снова врезать кому-то в лицо, лишь бы не чувствовать эту пустоту под рёбрами. Но я молчу. Просто открываю дверцу и сажусь в машину.

Домой возвращаться не хочется. Там пустота. Там холод. И внутри — такой же холод, только он не рассеивается, а нарастает, расползается по венам

Домой возвращаться не хочется. Там пустота. Там холод. И внутри — такой же холод, только он не рассеивается, а нарастает, расползается по венам.

Я почти не замечаю дороги, не чувствую, как колёса жуют асфальт. Всё словно в тумане, пока мы не доезжаем до жилого комплекса, где живут «Сладенькие». Да хоть чёрт с ним, плевать, где я буду есть и спать. Мне нужно только одно — смыть с себя всё это. Отмыться от трёхдневной грязи, от липкого запаха тюрьмы, от чужих рук, от собственной злости.

Долго стою под душем. Горячие струи обжигают кожу, сбивают дыхание, но мне мало. Я снова и снова подставляю лицо и плечи под воду, будто она способна смыть гнев и вину. Но они сидят глубже — под кожей, в крови, в костях. Не растворяются.

Я дебил. Меня опять развели, как последнего лоха.

Она же просила уволить её. Просила прямо, по-хорошему. А я что? Гордость во мне взыграла, херова величина. «Никто мной командовать не будет!» — и вот результат.

Бью кулаком в кафель, и на белой плитке остаётся кровавый след. Новая ссадина на костяшках — добавка к тем, что уже превратили руки в сплошное мясо. Всё тело в синяках, плечо саднит от заточки, которой меня ткнули, но я не чувствую этой боли. Она глухая, фоновая.

Потому что нет боли сильнее, чем осознание, что сам всё просрал. Сам.

Я дебил. Меня опять развели, как последнего лоха.

Бью кулаком в кафель, и на белой плитке остаётся кровавый след. Новая садина на костяшках — добавка к тем, что уже превратили руки в сплошное мясо. Всё тело в синяках, плечо саднит от заточки, которой меня ткнули, но я не чувствую этой боли. Она глухая, фоновая.

Потому что нет боли сильнее, чем осознание, что сам всё просрал. Сам.

Вода перестаёт быть горячей — становится чуть прохладной, но я всё равно стою. Лоб упирается в плитку, дыхание сбивается, капли стекают по лицу, словно слёзы, которых я не могу себе позволить.

Наконец поворачиваю кран. Тишина. Только собственное сердцебиение гулко стучит в висках.

Выхожу из душа. Полотенце прилипает к телу, но я почти не ощущаю ткани. В зеркале мутное отражение: лицо, будто постарело на десяток лет. Тёмные круги под глазами, щетина, взгляд — пустой. Ни силы, ни ярости сейчас не видно, только усталость.

Я сажусь на край кровати в гостевой комнате и какое-то время просто смотрю в пол. Белый кафель, белая стена, белые простыни — всё белое, но внутри меня только чернота.

Но постепенно, медленно, как холодный огонь, внутри проступает другое чувство. Решимость. Не вспышка — не та ярость, что заставляет ломать стены и бить людей, а тяжёлая, вязкая необходимость. Я понимаю: действовать придётся. Не ждать, не умолять, не надеяться, что всё рассосётся само.

Я сам всё просрал. Но пусть Холодов не думает, что я так просто сдамся.

Выхожу из комнаты с интересом рассматривая квартиру Сладеньких. От таких людей ожидаешь чего угодно, но только не живых цветов по всем стенам и точно не собственной роже на одном из фото.

— Что? — Рома наливает нам водки, а я пожимаю плечами.

— Ожидал увидеть кучу фотографий самой Ани. Ну знаешь, как в сериалах, когда заходишь в квартиру актрисы на тебя смотрят ее лицо с каждой свободной стены.

Рома усмехается, качает головой.

— Аня никогда не была из тех, кто любуется собой. Она бы незадумываясь отказалась от театра, если бы пришлось выбирать.

— Да, я помню, как ты ее в Париж отправить хотел, а она осталась.

— И такое было. У нас всякое было.

— А измены? — беру стопку и опрокидываю в себя залпом. Рома делает так же. Закусывает свежим огурцом, внимательно за мной наблюдая.

— Ты Дашке изменил?

— А ты никогда Ане не изменял, — взрываюсь моментально. – Так блять святой. Ты всегда был таким. Святой Рома, готовый в любой момент оказать всем поддержку. Тебя самого не тошнит от собственной правильности?

Рома спокойно наливает новую порцию, пододвигает ко мне огурцы.

— Ты поэтому всегда помощи искал у чужих, а не у меня. Потому что я дохуя правильный?

— Ты и так мне универ оплатил.

— Универ, который ты так и не закончил. Марк, нет правильных людей. Если человек слишком хороший, значит он отлично умеет скрывать свое дерьмо. Как ваш этот друг Артемий. Никогда он мне не нравился. Хотя в политике другим и не место. Скользкие, изворотливые, умеющие пустить пыль в глаза. Я изменял Ане, правда всего однажды. Она тоже тогда ушла от меня. Три года врозь. Возвращал шантажом. Сказал, что вылечу вашу мать, только если она вернётся ко мне.

— Что? — встаю. Я не знал этого. – Как ты…

— Ну вот, теперь ты меня ненавидишь.

— И как она живет с тобой после такого.

— У женщин есть удивительное качество забывать плохое, Марк. Но чтобы она забыла, нужно чем – то заменить эти воспоминания. Только ты так и не ответил на вопрос. Ты изменил Даше?

— Тебя словно это удивляет.

— Да, — опрокидывает он стопку, и я следую его примеру, чувствуя, как горечь греет, но нихрена не согревает.

— Почему?

— Я редко вижу, чтобы кто – то был так одержим собственной женой и не мог оторваться от нее даже на ночь. Хотя сколько раз я звал тебя и на рыбалку, и на охоту и каждый раз слышал, Даша не поедет, я тоже. А у меня как ты понимаешь, тоже не слишком много друзей.

Ну пиздец, теперь я себя ещё и перед Ромой чувствую виноватым.

— Ну так что? Было? — спрашивает он и наливает водки снова. Водка — это отлично. Нажраться и забыть все то, что произошло в ту ночь, словно можно стереть это из памяти.

Глава 30.

Несколько дней назад.

Меня ломает на куски. Всё внутри требует — схвати её, вбей в себя, сорвись. Тело будто перестало мне принадлежать: дрожит, тянется, орёт в кровь «Возьми её!».

Каждый изгиб Ксюхи — вызов. Её губы блестят от влажности, грудь нагло подана вперёд, кольца в сосках сверкают, полоска живота будто нарисована специально, чтобы сжечь мне мозг. Всё слишком ярко, слишком близко.

Она первая тянется, и я срываюсь. Губы сталкиваются резко, жадно. Она впивается, язык цепляет мой, настойчиво ищет глубже. Я отвечаю, и мгновенно тону в её тепле. Слюна смешивается, дыхание сбивается. Поцелуй липкий, грязный, со стуком зубов и влажным чавканьем — никакой нежности, только похоть.