Развод на спор (СИ), стр. 23
Она идёт на него, словно не ниже его на голову, а наоборот — выше. Словно тень в ней расправляет плечи.
— Ты что творишь, придурок?!
— Так там твой предатель. Я наоборот приятно тебе сделать хотел — выставить за дверь.
— Вообще-то я его уже простила, — резко вскидывает подбородок Тася, выдавая это как победу.
Но в тот же миг ей становится горько. Потому что в глазах Тагира — разочарование. Глухое, не показное. И от этого становится ещё хуже.
Неужели папа был прав? Неужели все будут видеть в ней тряпку?
— Печально, — тихо бросает Тагир.
— Тебе-то какое дело? — срывается она. — С каких это пор ты решил мне делать приятно? Отойди. Я впущу его.
— Да пожалуйста, — равнодушно кидает он. — Но сначала я скажу всем, почему ты его простила. Потому что ты сама не святая.
— Ты охренел?! — шаг ближе. Лицо пылает. — Никто тебе не поверит!
— Ну тогда ты хотя бы не будешь выглядеть терпилой. Всё ради тебя, Тасенька.
— Как ты меня достал… — Тася почти шипит. — Просто боишься, что я не твоя.
— Да нахрен мне такое счастье сдалось, — с усмешкой.
— Не потянешь.
— И не собираюсь. У меня в жизни другие планы. А твои капризы пусть терпят всякие там полупокеры.
— Вот и отойди. Что встал?
Он не двигается. Только смотрит.
И тогда голос его становится тише, ниже. Почти опасный:
— Думаю вот... может, дать тебе почувствовать поцелуй настоящего мужчины, пока ты снова не начала с этим придурком сосаться?
Тася замерла. Мышцы напряглись. Воздух будто сгустился.
— Это ты — настоящий мужчина? — усмехается она с яростью. — Шантажист и мошенник?
Он улыбается. Наклоняется ближе. И между ними снова проскальзывает то самое электричество. Только она пока не знает — выжжет оно всё или просто заставит её расплавиться.
Она не выдерживает. Напряжение разрывает изнутри. В груди буря — пульсирующая, горячая, злая. Она хочет утихомириться, остаться равнодушной, уйти с высоко поднятой головой, но… все слова Тагира — слишком точны. Слишком метко. Слишком больно.
Он бьёт туда, где больно. Туда, где правда.
Её шаг — резкий, она почти хочет врезать, столкнуть, толкнуть его в сторону, но он успевает схватить её за руку. Ловко. Жёстко. Его пальцы обвивают её запястье как стальные тросы, и Тася резко вдыхает от этого прикосновения — крепкого, холодного, властного. Оно заставляет дрожать не от страха. От злости. От непонятного жара, поднимающегося всё выше.
Они стоят лицом к лицу, в упор, глаза в глаза — словно две скалы в бушующем океане. Его взгляд — тяжёлый, сосредоточенный, полный не то презрения, не то интереса. Её — колкий, дерзкий, с вызовом. И всё равно дрожащий.
Сзади — Костя, который продолжает стучать в дверь, всё громче и громче. Внутри квартиры — голоса, глухой гул вечеринки, и родители, которые могут войти в любую секунду. Всё висит на волоске. Но всё теряет значение.
Потому что сердце Таси стучит всё громче. В груди — гулкая пульсация. В висках — почти боль. А вот ниже живота — уже не боль. Там пульсирует что-то совсем другое. Опасное. Грязное. Настоящее.
И прежде чем она успевает осознать, его губы накрывают её губы. Тяжело. Властно. Без предупреждения. Глухо. Жадно.
«Ненавижу», — успевает пронестись в голове, прежде чем мысли тонут в ощущениях.
Она всегда ненавидела поцелуи. Это было для неё что-то липкое, влажное, почти отвратительное. Слизняк, пытающийся пробраться в рот. Даже мысли о сексе вызывали отвращение — нечто унизительное, грубое, противное.
Но с Тагиром — по-другому.
С ним это как будто оазис в центре раскалённой пустыни. Как глоток ледяной воды в самую душную жару. Его губы не слизняк. Его губы — напор, требование, зов. Он целует так, что у неё срывается воздух. Так, что она не может не отвечать.
И вместе с этим… приходит желание. Настоящее. Живое. Жаркое.
С ним даже мысли о сексе — то, чего она боялась, — вдруг становятся чем-то гипнотически желанным. Мысленно она уже видит: их тела, скользящие в полумраке. Басовая музыка. Его рука на её шее. Её нога на его бедре. Всё это вдруг кажется возможным. Грязным. Прекрасным.
И всё рушится, когда он отрывается первым. Словно ничего не было. Словно он просто показал ей дверь — и захлопнул перед носом.
Тагир смотрит на неё с ленивым смешком. Губы влажные, дыхание ещё тяжёлое, но взгляд уже холодный, отстранённый.
Тася стоит, глядя на него в оцепенении. Щёки горят. Губы пульсируют. Внутри — паника.
Как она вообще могла…?
Как она вообще могла на это согласиться? Поддаться? Даже не сопротивлялась. Ни на секунду.
— Захочется ещё, — бросает он с ухмылкой. — Ты знаешь, где меня найти.
— Да пошёл ты, — огрызается Тася и резко толкает его в сторону.
Ладонь отталкивает его грудь — твёрдую, упругую, как будто созданную не для поцелуев, а для споров. Он отходит легко, будто даже не сопротивляется, но во взгляде — огонёк. Тот самый, от которого у неё внутри всё начинает вибрировать, как струна.
Она идёт к двери с почти военной решимостью. Подошвы стучат по полу, дыхание сбивается, и всё внутри дрожит — злость, обида, возбуждение. Она выдыхает через нос, открывает дверь.
Костя.
Если он и хотел что-то спросить — почему она такая взъерошенная, почему глаза горят, почему губы припухли, — то, увидев её взгляд, тут же передумал. Она зыркнула — коротко, хищно, почти с предупреждением — и этого хватило. Он замолк. Очевидно, не хотел нарываться. Хотел быть рядом — но не был готов утонуть в том, что внутри неё сейчас кипело.
Проходит около десяти минут. Снова смехи, звуки бокалов, негромкая музыка.
В квартиру входит Северов Артемий Леонидович — мэр города. Высокий, плотный, с ухоженной сединой и голосом, в котором скользит привычная власть. Он шутит — какая-то политкорректная, проверенная временем фраза — и гости смеются, не задумываясь.
Он вообще душа компании. Одет с иголочки, уверенный, весёлый, улыбающийся.
Но Тася… она не здесь.
Она всё ещё там — в прихожей. В той точке, где Тагир не просто поцеловал её, а сорвал с неё защиту, сорвал слой, которого она сама в себе не замечала.
Пока за дверью ломился Костя, а за стенкой в разгаре была вечеринка, Тагир раздевал её взглядом и губами. Он будто поставил на ней свою метку. И теперь эта метка жгла. Свербела. Привлекала.
Костя говорит ей что-то. Рассказывает, шепчет, предлагает тарелку — но Тася не слушает. Она пьёт шампанское — глотками, не думая о градусе — и всё время смотрит на Тагира.
А он — на неё.
В упор. Без тени стеснения. Без желания прятаться. Его взгляд жёсткий, изучающий, но почему-то не отталкивающий. Он как скальпель — разрезает и оставляет открытой.
И ей всё ещё хочется наорать.
Да что там — побить его, если честно. Толкнуть в стену, вцепиться в рубашку, чтобы замолчал и перестал быть таким… невыносимым.
Но ещё сильнее хочется повторить то случайное волшебство, которое случилось в прихожей.
Ещё сильнее — узнать, каково это: лишиться с ним девственности.
Не в розовых простынях. Не под "Рианной". А вот так: жёстко, вслепую, дыхание в дыхание, пальцы в волосы.
И всё внутри неё уже знает — будет приятно. Грязно, ярко, неправильно — но приятно.
Мама зовёт всех к столу — голос её звонкий, хозяйственный. Она сегодня особенно хороша: стройная, гладкая, волосы в мягкой волне, на губах винный блеск. Даже мужчины поглядывают украдкой. Она знает, как выглядеть на миллион — и сегодня у неё это получается безупречно.
Анфиса суетится с блюдами — передаёт салфетки, что-то переспрашивает, многословно благодарит. Шум, смех, бокалы.
Все рассаживаются.
Папа — во главе.
Мама — рядом.
Ксения — между Саввой и Тагиром.
Тася — напротив Тагира, рядом с Костей.
Остальные занимают свободные места — кто с бокалом, кто с телефоном, кто с видом "мне и так хорошо".
У Таси горит лицо. Грудь поднимается чуть быстрее, чем надо.