Исход, стр. 5
Глава четвертая
Шестнадцать лет назад в такую же цветущую пору я приехала сюда попуткой из Тусона. К воротам монастыря на своем ржавом пикапе меня подвез мой будущий друг Гонсалес. Я не думала оставаться в монастыре надолго, я вообще ни о чем не думала. Планов на жизнь не было. Когда жизни нет, то нечего планировать. Тогда ко мне только-только, робкими шагами начинали возвращаться цвета, запахи, звуки природы. За прошедшие после катастрофы месяцы я почти отвыкла от них. Всякий раз удивлялась, когда что-то начинала ощущать заново. Это было похоже на отходящую анестезию после удаления зуба – сначала не чувствуешь ничего, а потом постепенно начинает отпускать.
Я пришла в монастырь на Пасху 5 апреля 2048 года, спустя восемь месяцев после гибели семьи.
Буйство красок цветущей пустыни растапливало лед, сковавший мою душу. Тот год, как и нынешний, был годом особого цветения. Такое в пустыне встречается раз в несколько лет. Та самая редкая вспышка, когда словно по сговору зацветает все, что может цвести, играя всеми оттенками симфонию торжества жизни, ее возрождения, когда всякое дыхание и всякое биение жизни громогласно славит своего Творца.
«Я стою возле закрытых ворот монастыря, пытаюсь впитать тепло уходящего дня, а на самом деле тяну время, не решаясь нажать на никелированную кнопку домофона. Ворота, закрывшись за моей спиной, окончательно разделят меня с моим прошлым, они отрежут его от меня, как ножницы. Но какая разница, если я все равно умерла? Мертвых не режут. Или я сегодня шагаю в новую жизнь? Кнопка звонка смотрит на меня своим зеркальным глазом и, должно быть, не может понять, почему я медлю. Я смотрю на солнце, которое стремительно уходит за синеющую гору, проваливается туда, как в колыбель, протягивая ко мне последние розовые лучи. Я нажимаю кнопку домофона. Играет мелодия. Я надеюсь, что мне не ответят, меня не примут. Я развернусь и пойду назад по темнеющей дороге, до ближайшего мотеля… Мне открывают. Я делаю шаг, еще шаг – не оглядываюсь назад. Я слышу, как сзади тихо закрываются ворота, а впереди шумят эвкалиптовые деревья, потревоженные порывом теплого ветра.»
– Тамара и Ангелина, – обратилась я к сестрам, – собирайте всех в храме на молебен, а я пойду будить отца Роберта.
В прошлом году отца Роберта прислали служить в женский монастырь. Он был стар и слаб, но со службами все еще справлялся. Щуплый, маленького роста старик с седой, аккуратно подстриженной докторско-профессорской бородкой.
– Отец Роберт, молитвами святых отец наших… – громко постучала в дверь маленького домика, спрятанного под раскидистыми эвкалиптами.
В ту же секунду дверь распахнулась, и на пороге возник священник – в дорожных ботинках, но с епитрахилью. Ожидала увидеть его заспанным после отдыха, думала, что придется долго стучать, а отец Роберт может и не открыть. Последнее время он часто запирался в своей хижине и почти не выходил из нее – якобы по старческой немощи. Даже на трапезу редко оставался, уходя после службы к себе и не появляясь до самого вечернего богослужения. Сестры приносили священнику еду прямо в келию, он не открывал, пищу ставили на порог и уходили. Убедившись, что за дверью никого нет, отец Роберт приоткрывал дверь, высовывал в узкую щель руку и быстро забирал кушанье. К его затворничеству относились с пониманием, связывая его с возрастными чудачествами.
– Я здесь! – торжественно произнес отец Роберт, поднимая руку для благословения. – Я ждал этого момента, – еще торжественнее, словно выступал на сцене театра, добавил он. – Идемте. Восхождение на Голгофу началось! Трудный и тернистый путь, но нам предстоит его пройти. Надеюсь, цирк уехал? – Священник хитро подмигнул правым глазом, сменив пафосный тон на заговорщический. – Жаль, вы не спустили на этих мерзавцев своих верных псов. Вот они задали бы сукиным сынам хорошую трепку. Надрать бы им задницу!
– Вы все юродствуете, отец. – В носу у меня защекотало, как бывает, когда хочется заплакать. Хотелось сползти по стенке от бессилия. А лицо священника сияло восторженной улыбкой беззаботного ребенка.
– Я ждал этого момента, я жаждал его. Не плачь, дочь моя, – театрально закидывая руки, с отчерченной дикцией сказал отец Роберт.
Мы поспешили в храм, где в тихом недоумении уже собрались все сестры, послушницы и паломники…
– Дорогие мои, я не буду долго говорить. Мы получили предписание от властей и должны покинуть монастырь в течение суток…
Послышались всхлипы и вздохи. Я подождала, пока все умолкнут, перевела дыхание, пытаясь собраться с силами.
Кажется, по моим щекам потекли слезы. Я не плакала много лет, с того самого времени катастрофы, когда первый раз расплакалась в соборе, стоя у мощей святого Иоанна Шанхайского. Справившись с дыханием, я вновь заговорила:
– Нас выселяют на Аляску. Это уже точно. Всех сопротивленцев власти выселяют в северные земли. Вы вправе уйти из монастыря сами, вы не обязаны разделять наш путь. Кто не готов идти с нами, тот свободен с этой минуты… – Я запнулась. – Мы – странники и пришельцы на земле, теперь и изгнанники… Да, это неожиданно, но мы как монахи должны были быть готовыми к этому, потому что нам нет места в этом мире. Все делается для спасения… И простите меня, если чем-то кого-то обидела. Давайте помолимся и приступим к сборам.
На молебне все тихо плакали, даже юродивый отец Роберт стоял с покрасневшими глазами. Вопросы, оставшиеся без ответа. Надежда, что после молитвы придет ясность. Иллюзии, что это недоразумение скоро само разрешится. Все это словно висело в пространстве между круглыми сводами палевых стен нашей любимой базилики. Внезапно вспомнились строки из Блока:
В храме ко мне подошла одна приехавшая семья, три послушницы и одна сестра, выразившие желание ехать домой. Потом мужчина с мальчиком.
– Матушка-игуменья, благословите с вами ехать, мы на своей машине. У нас почти новый трак повышенной проходимости, еще и груз поможем взять, – слишком бодро для такой ситуации отрапортовал паломник. Казалось, он предвкушает надвигающиеся приключения, как дети ждут долгожданного похода или каникул.
«Мужчина с ребенком… с нами?» – Я удивленно посмотрела на отца и сына.
Обычный монастырский богомолец средних лет, с виду – простой работяга, крупный, коренастый мужичок с медвежьей неуклюжестью. Его лицо не выражало ровным счетом никакой тревоги.
– Я понимаю ваше недоумение, – торопливо продолжил гость, – но если вы нас готовы взять, то мы едем с вами. Вам нужны мужские руки, а там, где творят такое беззаконие… Мы туда больше не вернемся, – сбивчиво объяснял он. Его сумбурная речь выглядела не очень убедительно, но допытываться до истинных причин его решения мне было некогда.
– Как ваше имя, простите, я не помню всех, – спросила я.
Мне показалось, что он выглядит надежно. Его добрые глаза внушали доверие. А может быть, я просто принимала желаемое за действительность. Хорошо бы спрятаться за такого в случае опасности, а то и переложить на его плечи часть ответственности. Возможно, это впечатление было внушено мимолетной женской слабостью, опасением, что будущие события окажутся нам всем не по силам. Так проявляется то самое упование на людей, за которое так хочется цепляться, как за спасительную соломинку.
– Майкл. Михаил… и отрок Даниил, – произнес мужчина по-русски, – паломники из Денвера, Колорадо.
– Вы говорите по-русски?
– Если трошки, то могу, – с улыбкой ответил Майкл, понимая, что его берут в поход.
Моего покойного мужа звали Михаил, а нерожденного внука хотели назвать Даниилом. Я сильно надавила пальцами на виски и снова прослезилась. Из-за спины Майкла выглядывал худощавый белокурый мальчик с большими, немного навыкате серо-зелеными любознательными глазами. Его щеки были усыпаны еле заметными веселыми веснушками, прямой ровный нос, тонкие губы, а личико казалось фарфоровым. Не мертвенным, как у кукол, а воздушным, полупрозрачным. Просвечивающие сосуды на висках, еле заметная тень под глазами только подчеркивали тонкость кожи. Что-то неуловимо аристократическое или ангельское было в этом ребенке, то, чего совершенно не наблюдалось в его отце, простоватом и незатейливом на вид.