Ночь в замке, стр. 2

От цифры, которую она мне назвала, у меня захватило дух, но это не отменяло того факта, что мне предстояло расстаться с моим любимым детищем.

Когда она ушла, я рухнула на кровать. Я вложила в этот дом все, что у меня было. Сердце, душу и все свободные деньги. Я была не уверена, что когда-нибудь смогу простить Дэниела. Да, мы давно уже не были юными влюбленными голубками, да, у нас были несколько другие приоритеты, но я думала, что, если мы не цепляемся друг за друга и большую часть времени заняты каждый своим делом, это признак крепкого брака.

Мой телефон тренькнул, и я вздрогнула от неожиданности. Это оказалось уведомление, что Лизмей оставила мне голосовое сообщение. Может, до нее дошли какие-то слухи? Может, дал ей знать папа? Терпеть не могу это выражение. «Пожалуйста, дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится». Люди так говорят, когда слышат плохие новости и хотят почувствовать, что они чем-то помогли. Впрочем, сомневаюсь, чтобы папа ей что-то сказал. Он не из тех, кто вмешивается в чужие дела. Когда я рассказала ему про Дэниела, он был немногословен. Я даже подумала, что, наверное, он в глубине души обрадовался нашему разрыву, потому что на следующее утро папа прислал мне коротенький имейл с контактами адвоката, с которым он играл в теннис. «Тебе может понадобиться совет. Он настоящий профессионал, и он не обдерет тебя как липку». Папа водил знакомства исключительно с отличными ребятами, так что я знала, что Саймон Левин позаботится обо мне, но не готова была пока к нему обратиться. И тем не менее это меня приободрило.

Я уставилась на красную точку пропущенного звонка. Может, Лизмей – это тот катализатор, который мне нужен? Побудительный пинок? Она всегда была для меня примером для подражания. Элегантной, способной и полной joie de vivre [4]. Я представила ее на кухне шато, за длинным сосновым столом, перед миской, полной спелых глянцевых помидоров. При мысли об их готовых лопнуть мясистых боках и терпком запахе у меня потекли слюнки, а в животе вдруг заурчало. Сколько же прошло времени с той банки кукурузы?

Трясущимся пальцем я нажала на стрелочку, чтобы прослушать сообщение.

Дрожь в голосе Лизмей стала для меня неожиданностью.

– Конни? – произнесла она. – Ты мне нужна. Можешь мне позвонить, дорогая?

Еще минут десять я лежала в кровати, пытаясь собраться с духом, чтобы перезвонить ей. У меня есть заранее заготовленный, слепленный кое-как текст, который я отправляю, когда кто-нибудь мне звонит не ко времени: «Прости, работы по горло! Звякну, как разгребусь!» – и он каждый раз отлично срабатывает. Но отправить его Лизмей я не могла.

В конце концов я заставила себя встать и потащилась в ванную. Звонить ей в таком виде было невозможно. Несмотря на то что она не могла меня увидеть, я все равно чувствовала бы на себе ее взгляд. Я выглядела одновременно одутловатой и осунувшейся, глаза покраснели и опухли, щеки ввалились. Кожа казалась какой-то сальной, волосы тоже, в отросших темных корнях змеилась неопрятная жесткая седина, пережженные перекисью кончики посеклись.

Неудивительно, что Дэниел меня бросил, подумала я, глядя на себя в зеркало.

Прошлой меня почти не осталось после потери мамы, работы, которую я любила, и гнезда, которое за последнюю пару лет стремительно опустело. Да, я ожидала, что дети рано или поздно выпорхнут в свою, отдельную от меня жизнь, но не их отец! Что стало с организованной, стильной, энергичной Конни с ее головокружительной карьерой, напряженным графиком и завидным гардеробом? Я горела так ярко, подумалось мне грустно, но погасла, растоптанная до такой степени, что от меня осталась лишь слабая искорка. Не было ничего, что могло бы доказать мне, что я что-то значу. И причин вставать с кровати тоже не было.

Кроме звонка Лизмей. Это было первое за много дней событие, которое слегка меня расшевелило. Я почистила зубы и заставила себя принять душ, облившись кучей самых разнообразных гелей, шампуней и кондиционеров и даже осилив бритье подмышек. Десять минут спустя я вышла из ванной, благоухая «Л’Окситаном», и надела чистую одежду. Ничего особенно модного или достойного появления на подиуме, поскольку я могла выносить только мягкий трикотаж, но, по крайней мере, я стала приятней пахнуть. Уже огромное достижение.

С момента звонка Лизмей прошло уже с полчаса. Я взяла телефон и, подойдя к окну, раздвинула шторы. В комнату хлынул дневной свет, и я, проморгавшись, взглянула на обнесенный изгородью сад, в который вложила столько труда: аккуратно подстриженная живая изгородь из самшита, магнолия, клумбы, засаженные георгинами шоколадных, винных и лиловых оттенков, такими темными, что они казались практически черными. Шик, минимализм и совершенно бесполезная трата времени, подумалось вдруг.

Я опустилась на кровать и набрала номер Лизмей.

– Конни! – с явным облегчением выдохнула она в трубку.

– Прости, я была в душе, когда ты позвонила.

Моя ложь, выдуманная наспех, была скользкой, как обмылок.

– Спасибо, что перезвонила.

В ее голосе звучала отчаянная признательность.

– Что такое? Что-то случилось?

– Я всю голову себе уже сломала. Не знала, кому еще позвонить. Но потом подумала, что ты можешь кого-нибудь знать…

– Продолжай.

– Мы с Пирсом на следующей неделе возвращаемся в Лондон. У него назначена операция по замене тазобедренного сустава. Ему уже давным-давно следовало ее сделать, но он все тянул и тянул. – Лизмей вздохнула. – Девушка, которая отвечала у нас за готовку, в пятницу уволилась. Так что теперь некому приготовить ужин. С завтраками остальной персонал как-нибудь справится, а вот с ужином – нет.

– Но почему она вдруг решила уйти? – возмутилась я такой безответственности.

Лизмей замялась.

– Пирс ей нагрубил. Мне кажется, он это нарочно. Потому что не хочет делать операцию.

– Это безумие.

– Я знаю. Но он упертый старик. Поэтому я пытаюсь его перехитрить. Нет ли у тебя на примете кого-нибудь, кому можно это поручить? Я подумала, ты с твоими связями должна кого-нибудь знать. Мы не можем себе позволить отменить все бронирования. – Это признание явно далось ей нелегко. – И операцию не делать нельзя. Он не живет, а мучается. Это всего лишь до Рождества. Потом мы вернемся обратно.

Я некоторое время молчала. Мои мысли перекинулись на шато Виллет. Эти шероховатые пастельные стены, широкая лестница, ведущая к дубовой арочной двери. Воздух, напоенный ароматом мимозы. Шелковистая гладь озера. Вино, оттенком напоминающее бледно-розовые младенческие ноготки.

Белая рубашка, расстегнутая на груди так, что в вырез видна сливочная кожа. Хрипловатый голос над моим ухом. Я усилием воли отогнала непрошеные видения. Что толку терзать себя прошлым? Мне нужно думать о будущем.

– Кажется, такой человек у меня есть.

– Я знала, что ты поможешь! Спасибо тебе огромное, Конни. Ты его спросишь?

– Можешь считать, что дело в шляпе. – Томить ее дольше я не собиралась. – Я уже еду.

– Ты?! – ахнула Лизмей, не веря своему счастью. – Ты приедешь к нам?

– Ну да.

– Ох, Конни. А как же твоя работа?

– Не все ли равно, где писать, – беззаботно отозвалась я.

Да уж, завалена заказами я не была точно.

– А Дэниел не будет против?

– Нет, конечно. Теперь, когда дети разъехались, я птичка вольная.

Я постаралась, чтобы мой голос на этих словах не дрогнул. Не надо ей сейчас ни о чем знать. Если я хоть словечком обмолвлюсь о том, что произошло, она немедленно переключится на меня.

Вместо этого она протяжно вздохнула, отчасти с облегчением, отчасти со смирением.

– Ты не представляешь, как много это для меня значит.

– Завтра же с утра я прыгну в машину и двину в сторону Тоннеля [5].

– Только делай по дороге остановки. Не вздумай гнать без отдыха.

– Не буду. Не волнуйся. Ладно, пойду собираться. Звони, если что.