Жнец Теней (ЛП), стр. 14

Одно можно сказать наверняка: Элвердайн — это чистая страница, полная неопределенности и переполненная возможностями.

Какое грандиозное это будет приключение.

5

Когда Вири наконец вернулась в свою квартиру после целого дня сортировки, ей казалось, что прошло лет триста.

К счастью, за последние несколько часов поступило всего несколько отчетов о пропавших детях, и все эти дела были старше полугода. Это заставило её усомниться, не выдумала ли она угрозу, просто чтобы занять чем-то ум. Навязчивое беспокойство улетучилось, как только она покинула кабинет с подавляющими магию чарами, оставив лишь крошечный узелок тревоги — как раз настолько, чтобы продолжать приглядываться к документам в ближайшие дни.

Впрочем, сейчас Вири не хотела даже думать об архивах, особенно когда в планах на вечер было что-то гораздо более приятное. Была пятница, а это означало —

— Семейный вечер! — взвизгнула Уинтер. Она уже была в пушистой фиолетовой пижаме и набросилась на Вири, едва та переступила порог. — Ты почти опоздала!

— Ключевое слово — «почти», — ответила Вири, снимая алый плащ и разминая затекшие шею и плечи.

— Давай быстрее переодевайся, — Уинтер подтолкнула её в сторону спальни. — Сорен и Джесси уже здесь. Мама достает игры. А я отвечаю за закуски.

Вири замерла на полпути и обернулась, чтобы бросить на подругу предупреждающий взгляд.

— Никаких странностей, Уин.

— Странностей? — Лицо Уинтер стало маской невинности. — У меня?

— Я серьезно, — сказала Вири. — Никаких экспериментов. Не так, как ты делаешь с… — глаза Уинтер округлились от испуга, пока Вири не закатила глаза и не закончила: — …кофе.

Это был не первый раз, когда они использовали слово «кофе» вместо «алхимия», особенно когда поблизости была Сариэль. Впрочем, та редко бывала в пределах слышимости — обязанности Магистрата часто удерживали её вне дома. Пятничные вечера были исключением; время, которое она выкраивала, несмотря на плотный график, чтобы показать: семья всегда на первом месте.

— У меня был тяжелый день, — продолжила Вири, — и мне нужна простая еда, а не несварение желудка. Обещай.

— Никакого несварения, обещаю, — быстро согласилась Уинтер.

— Никаких экспериментов, — поправила Вири твердым голосом. — Фрукты. Орехи. Сыр. Крекеры. Основы, и всё.

Уинтер вздохнула, глядя на серьезное лицо Вири:

— Ладно. Как скажешь. — Она подошла ближе и прошептала: — Но только потому, что у меня есть кое-что новенькое для твоего теста позже. Договорились?

— Договорились, — сказала Вири, доверяя рискованным алхимическим экспериментам Уинтер гораздо больше, чем её кулинарным изыскам.

Довольная Уинтер упорхнула в сторону кухни, а Вири отправилась в свою спальню, чтобы переодеться в любимую синюю пижаму. Комфорт был обязательным условием их еженедельных посиделок с того самого дня, как Сариэль открыла перед ней двери своего дома после смерти родителей. Изначально предполагалось, что Вири погостит лишь несколько дней, пока Верховный совет расследует трагедию, но сердце Сариэль обливалось кровью при виде убитой горем девочки, которая была всего на год старше её собственной дочери. Когда расследование закончилось, Сариэль отказалась отправлять Вири в приют и оформила над ней опеку.

Вири тогда была настолько эмоционально опустошена, что неделями почти не разговаривала — даже с Уинтер, с которой познакомилась, лишь переехав в соседнюю комнату. Но ни Сариэль, ни Уинтер не отступились, и их бесконечная любовь постепенно затягивала зияющую рану внутри неё. И хотя Сариэль никогда не смогла бы заменить родителей, а Уинтер чаще выступала в роли сестринской занозы, чем лучшей подруги, они обе — и Сорен, которого Вири встретила спустя месяцы — были единственной причиной, по которой она пережила самый темный период своей жизни. И за это она будет в вечном долгу перед ними.

С этими ностальгическими мыслями Вири вышла из спальни и направилась к семье, которую обрела после потери собственной. Она нашла их в просторной гостиной: они сидели вокруг круглого стола, заваленного едой. Люстра из вечносвета освещала кремовые стены, становясь ярче по мере того, как небо за герметичными окнами окрашивалось в сумеречно-фиолетовый, а луна неуклонно поднималась над озером, лежащим далеко внизу.

— Наконец-то, — сказала Уинтер, когда Вири подошла к столу.

— Прошло всего пять минут, — заметила та.

— Войны выигрывались за меньшее время.

— Назови хотя бы две.

Уинтер открыла рот, но тут же захлопнула его обратно.

Мягкое хихиканье заставило Вири оглянуться на остальных сидящих за столом. Звук исходил от Джессалин, хотя Сорен и Сариэль тоже не скрывали веселья.

Среди них было очевидно, кто кому приходится кровным родственником. С волосами такими же темными, как у Уинтер, и такими же голубыми глазами, Сариэль была бесспорно её матерью. Вири никогда не встречала отца Уинтер — впрочем, как и сама Уин — но кем бы он ни был, в дочери было мало что от него. А вот её склонность к нарушению правил… Вири иногда задумывалась, не от него ли это, ведь уж точно не от матери.

Что касается Джессалин, она выглядела как уменьшенная женская версия Сорена: длинные песчано-светлые волосы с легкой завивкой и карие глаза на оттенок светлее, чем у него. Её ярко-желтая пижама идеально подходила к её солнечному характеру, но именно ярко-розовый комплект Сорена заставил Вири улыбнуться — это было наказание, которое сестра с ликованием назначила ему, когда он проиграл в игре на прошлой неделе.

— Отличная пижамка, Сор, — поддразнила Вири, толкнув его плечом, когда проходила мимо. — Этот цвет так подчеркивает твои глаза.

Грубый жест, который он показал ей (скрытый от глаз Сариэль), лишь заставил её улыбку стать шире.

Если бы кто-то другой, кроме Джесси, приказал ему это надеть, Сорен мог бы проигнорировать просьбу, но ради сестры он был готов достать звезды с неба. Это стало следствием того, что три года назад он стал её единственным опекуном, когда их эгоцентричные родители бросили их на произвол судьбы. Их любовь друг к другу имела глубокие корни: Сорен из кожи вон лез, чтобы Джесси была счастлива, а она, понимая, чего ему это стоит, старалась отплатить тем же — когда не проказничала, что, признаться, случалось чаще всего.

— Теперь, когда Вири здесь, мы можем поесть? — спросила Джесси, подпрыгивая на стуле.

— Приступайте, — пригласила Сариэль. Она похлопала по стулу рядом с собой, приглашая Вири сесть. Её шелковая персиковая пижама мерцала, когда она наклонилась вперед: — Ну что, милая, как ты?

Вглядываясь в успокаивающие голубые глаза Сариэль, Вири знала, о чем на самом деле спрашивает её опекун. На семейных вечерах действовало строгое правило: никаких разговоров о работе. Но Сариэль, несомненно, слышала об unsanctioned (несанкционированном) визите Вири к Риву — и о неделе работы в архиве в качестве наказания.

— Бывало и лучше, — ответила Вири. — Но винить я могу только себя.

И Рива — его она тоже могла винить.

Во многом.

— Время пролетит быстрее, чем ты думаешь, — Сариэль ободряюще сжала руку Вири. — А потом ты сможешь забыть всё, что произошло сегодня, будто этого никогда не было.

Это было маловероятно, но Вири в знак согласия слабо улыбнулась, решив больше не отводить в своих мыслях места Риву сегодня вечером. Схватив горсть попкорна, она спросила:

— Во что играем?

— Мы не смогли решить, так что решающий голос за тобой, — сказал Сорен, пододвигая по столу миску с растопленным шоколадом. Он знал, что Вири любит поливать им свой попкорн. Она заставила себя не думать о мальчике с серебристыми глазами, который когда-то первым показал ей это сочетание сладкого и соленого, и о том факте, что прямо сейчас он гниет в камере.

— Выбираем между «Магическим квестом» и «Побегом из подземелья», — сказала Джесси, жуя ягоды.

После пережитого дня Вири поморщилась при мысли о «Побеге из подземелья» — игре, которая потребовала бы от неё помочь вызволить напарника из тюрьмы, — и сказала: