Вспышка (ЛП), стр. 14

— Не дразни меня. Если чего-то хочешь, умоляй.

Последние слова он подчеркивает, толкаясь бедрами в меня. И как бы сильно мое тело ни кричало о том, чтобы провоцировать его, пока он просто не возьмет свое, я никогда не буду умолять об этом.

— В твоих мечтах, жопа с глазами.

Я отодвигаюсь от него так далеко, как только позволяет его хватка, вжимаясь в его руку, которая не разжимается на моем горле.

— Как скажешь, детка. — Он наконец отстраняется, откидываясь на спину на надувном матрасе.

И поскольку мы всё еще скованы вместе, мне тоже приходится перевернуться на спину. Мы оба пялимся в потолок грузовика. Я чертовски стараюсь не тереться бедрами друг о друга, чтобы унять ту ноющую тягу, которую этот мудак там вызвал. Я понятия не имею, что творится у него в голове, но не сомневаюсь: мне не понравится, когда я это выясню. До сих пор этот незнакомец не сделал ничего, чтобы по-настоящему навредить мне, и мое чутье, улавливающее чужую энергию, подсказывает, что и не сделает. Но я себе не доверяю. Что-то не так — или, может, это со мной что-то не так. В смысле, он, блядь, похитил меня — всадил иглу в шею и, видит Бог, похитил!

Мне нужно взять себя в руки. А это значит, нужно придумать, как, блядь, сбежать от этого человека. Мне нужны мои друзья. Мне нужно знать, что с ними всё в порядке. Они, наверное, сходят с ума от беспокойства. Они не знают всех подробностей моего прошлого, но знают меня достаточно долго, чтобы понимать, что я не могла просто исчезнуть с лица земли. Они наверняка вызовут полицию, и те…

О, блядь. Это последнее, что мне нужно. Что, если меня уже ищут — что, если они знают, что я сделала?

— Мне нужен мой телефон. Где он? — В панике я резко сажусь, тяну за собой его прикованную руку и пытаюсь залезть в карман, где, как я помню, он был в последний раз.

— Откуда мне знать?

— Я не шучу, мудак. Если мои друзья обнаружат, что я пропала, они вызовут полицию. Им нельзя звонить в полицию. — Мои карманы пусты. Черт. Когда я начинаю хлопать его по одежде, пытаясь залезть в его карманы, он перехватывает мои запястья и притягивает их к своей груди.

— Почему им нельзя звонить в полицию, Ру?

— Я… они… Им просто нельзя. Поверь мне. Отдай мой телефон. Дай мне написать им, что я в порядке и скоро вернусь. — Я не могу рассказать ему, что натворила. Я его не знаю. И точно ему не доверяю. Вдруг его заведет сама идея сдать меня копам. Хотя тогда ему придется объяснять, что он меня похитил, а я не думаю, что его это устроит.

— Что ты сделала? — Его глаза сужаются; он пытается понять, кого именно похитил.

— Н-ничего, — заикаясь, произношу я, защищаясь.

— Ты всегда была дерьмовой лгуньей. — Как же меня достало его дерьмо. Он ни хера меня не знает.

— Ты меня не знаешь, мудак, — выплевываю я с таким ядом, на какой только способна. — Если бы знал, то прекрасно понимал бы, почему моим друзьям нельзя звонить в полицию. Если бы ты, блядь, подготовился, то знал бы… ты похитил убийцу.

ГЛАВА 14

Призрак

— Кого ты убила, Ру? — спрашиваю я, глядя в ее поразительные голубые глаза, в которых в равной степени бурлят ярость и страх.

Чего она так боится? И кого, блядь, она убила? Должно быть, она мне врет. Ей нужен телефон, чтобы попытаться обвести меня вокруг пальца. Я не идиот. Если бы она кого-то убила, я бы, блядь, об этом знал.

Хотя у нее на бедре и правда были закреплены весьма внушительные клинки, прямо как у чертовски сексуальной убийцы.

— Будто бы я тебе что-то расскажу. Просто напиши в групповой чат с моего телефона и скажи им, что я в порядке. — Она вырывает свои руки из моих, и я отпускаю ее. Она подтягивает колени к груди и обхватывает их руками.

— У меня нет твоего телефона, — лгу я. Я уже написал в ее маленький групповой чат и притворился ею. Сейчас она якобы по пути домой, потому что события на вечеринке напугали ее, и она захотела побыть с семьей. — Я выбросил его, когда мы уезжали.

Ей не обязательно знать, что он всё еще у меня. Я выключил его и отключил отслеживание геолокации. Она сможет заслужить его обратно, когда я смогу ей доверять. И прямо сейчас дела у нее идут не очень.

— Ну, ты только что поднасрал нам обоим, приятель, — вздыхает она, крепче обнимая колени; ее волосы спадают завесой на лицо, скрывая ее поражение.

Я предпочитаю пока проигнорировать ее маленькое признание, потому что я правда не верю, что эта хрупкая тростинка способна причинить кому-то вред, не говоря уже о том, чтобы убить. Я могу называть ее Смертью, но это не делает ее убийцей.

Это я убийца. Но ей не нужно об этом знать. Пока что.

— Пора ехать, — говорю я, роясь в кармане в поисках ключа от наручников. Облегчение от того, что ее отцепили от меня, ярко вспыхивает в ее глазах, когда она поднимает голову, но быстро сменяется яростью при виде ошейника и поводка, лежащих рядом со мной. Она еще не умеет вести себя прилично, но научится. Сучку всегда можно научить новым трюкам. Скоро она будет стоять передо мной на коленях, жаждая любых крох внимания, которые я ей уделю.

Она даже не протестует, когда мы выходим из грузовика, и я надеваю на нее ошейник и пристегиваю поводок. Она идет впереди, пока я беру салфетки, и молча берет их, спускает штаны и справляет нужду. Я отворачиваюсь и делаю то же самое, желая поскорее отправиться в путь.

Я впечатлен ее покорностью, а это значит, что мне нужно следить за ней еще внимательнее. Она слишком быстро переключилась. Я только что поймал ее на попытке сбежать, когда она думала, что я сплю. Я проснулся задолго до нее, борясь со своим членом, чтобы, блядь, взять его под контроль. Мне хотелось посмотреть, что она будет делать. И, к моему нисколько не удивлению, она решила, что может просто улизнуть, как после постыдного секса на одну ночь. Черта с два.

Она не произносит ни единого слова, даже когда мы возвращаемся к грузовику. Она стоит так далеко, как только позволяет поводок, пока я собираю наши припасы с откинутого борта и закрепляю их в кузове. Похоже, мне всё-таки не нужен был намордник, достаточно было просто взбесить ее.

Как только мы собраны, я веду ее к двери и открываю ее. Я собираюсь поднять ее и посадить внутрь, как делал все предыдущие разы, но она выкручивается из моей хватки и сама затаскивает свою низенькую задницу на сиденье, агрессивно пристегиваясь. Она пытается установить между нами дистанцию, а я этого просто не потерплю.

— Потише, маленькая убийца. — новое прозвище разжигает новое пламя в ее ледяных глазах, когда она свирепо смотрит на меня. Посмеиваясь над ее поведением, потому что это чертовски очаровательно и в каком-то смысле сексуально, я отстегиваю поводок и засовываю его в карман дверцы. Когда я не снимаю ошейник, я вижу вопрос, который она отказывается озвучить.

— Ошейник остается, — говорю я, снова доставая наручники.

— Нет, пожалуйста. Только не наручники. От них больно. Я не попытаюсь сбежать. Обещаю. — Она потирает саднящие запястья, отодвигая их от меня.

Глядя на красные следы, которые оставили наручники, я решаю дать ей небольшую поблажку.

— Ладно. Но если ты снова нарушишь свое обещание, то окажешься в гораздо менее щадящих ограничениях. Мы поняли друг друга?

— Да.

— Да — что?

— О, да ты, должно быть, издеваешься, — бормочет она, делая глубокий вдох, чтобы проглотить гордость, которая, как я знаю, требуется ей, чтобы произнести следующие слова — правильные слова. — Да, сэр.

И хотя это густо приправлено сарказмом и презрением, я закрою на это глаза. Она еще к этому придет.

— Вот и хорошая девочка.

— Ой, да пошел ты на хер, — выплевывает она, отворачиваясь от меня на сиденье и хватая с приборной панели открытую пачку мармеладных червяков. Я со смешком закрываю ее дверь, потому что, ну конечно же, на завтрак она сразу берется за кислые конфеты.