Вспышка (ЛП), стр. 11

В последний раз, когда такое случилось, я сорвалась и сделала то, чего уже никогда не смогу взять назад. Я не жалею об этом, но мне потребовалось много времени, чтобы вытащить себя из той тёмной ямы отчаяния, в которую это меня загнало. Я не могу туда вернуться. Ноа и Мэлори сыграли огромную роль в том, чтобы вытащить меня оттуда. А теперь я даже не знаю, увижу ли их когда-нибудь снова.

Всего этого так много — слишком много. Я даже не знаю, с чего начать.

С моего, вероятно, мертвого парня-изменщика и его странных кровоточащих глаз?

С мертвой девицы, которую он трахал и которая выглядела так же?

С того, что я потеряла своих лучших и единственных друзей в этом мире во время массовой паники?

Или с похищения мудаком, который называет себя Призраком — и который, судя по тому, как он приготовил мне сэндвич, по совместительству оказался моим сталкером.

О! А еще он утверждает, что убил уже мертвого мужика?

Вы сейчас, блядь, издеваетесь надо мной?!

Звучит как все задатки для отпуска в психушке, где забирают шнурки и выдают носочки с резиновыми пупырышками. В смысле, кто, блядь, бросил кубики в «Джуманджи»? Вы не могли бы запихнуть это дерьмо обратно в коробку?

Я беру сэндвич — потому что я чертовски голодна, а заедание стресса это не миф, — и в нос бьет резкий запах уксуса моих любимых чипсов, подтверждая мои подозрения. Откуда этот уебок всё обо мне знает? Мое имя, мою любимую еду, то, как я ем свой чертов сэндвич? Он действительно, должно быть, мой сталкер. Как долго он за мной наблюдал? Мой разум пытается отфильтровать любые моменты, когда мне казалось, что за мной следят, или когда волоски на затылке вставали дыбом из-за того, что что-то было не так. Но я ничего не могу вспомнить, что не так уж и удивительно, учитывая нынешнее состояние моей головы. Там сейчас просто, блядь, горящая помойка.

Я понимаю, что со мной что-то не так, когда мысль о том, что этот мужчина преследует меня, не то чтобы злит. Она меня интригует. Может, я и могла бы солгать себе, что от этого мои трусики не становятся немного мокрее. Смотрел ли он, как я трахалась с Джошем в своей комнате в общежитии на прошлой неделе? Видел ли он, как я удовлетворяла себя, когда Джош ушел? Хотелось ли ему выйти из тени и довести меня до разрядки самому? Закричала бы я? Или раздвинула бы ноги шире и пригласила его в свою кровать?

Я сжимаю бедра и набиваю рот, как и подобает первоклассной сучке, затерявшись в своей долбанутой голове, когда он снова открывает мою дверь, и я чуть из кожи вон не выпрыгиваю, едва не швырнув последний кусок сэндвича ему в лицо.

— Ебать-копать, ты меня напугал!

— Ой, да ладно тебе. Тебя ничто не пугает, Ру, — произносит он с издевкой.

Ну и ладно. Посмотрим, стану ли я снова представлять в своей голове, как трахаюсь с ним! Мудак.

Жаль, что мое лицо не скрыто маской, как его, — я чувствую, как румянец ползет вверх по груди, и с каждой секундой щеки горят всё сильнее. Я ничего такого не делала, но чувствую себя как ребенок, которого застукали с рукой в банке с печеньем.

— Что с тобой?

— Помимо того, что меня похитили и приковали наручниками в твоем грузовике? Ничего! Мне нужно пописать, — полуправдиво отвечаю я, защищаясь своим язвительным сарказмом. Отлично. Так чувствуется нормальность. Он не может знать, о чем я только что думала. Не хочу подкидывать этому мудаку лишних идей. А вообще, если подумать, мне и вправду нужно отлить. Я не ходила в туалет еще до вечеринки, а это было бог знает сколько часов назад.

В свете, падающем на него изнутри грузовика, я могу немного лучше разглядеть его глаза. Всё еще слишком темно, чтобы разобрать их цвет, но я вижу, как он оживляется от предвкушения.

— О, правда? Не двигайся, я сейчас вернусь, — говорит он, и в его словах скользит мрачное веселье. Мой желудок делает кульбит от того, что именно вызвало в нем такую реакцию. Не уверена, что хочу знать причину.

— И куда бы я, по-твоему, делась, мудак? — отвечаю я сама себе, потому что он скрывается за задней частью грузовика. Мой голос может звучать скучающим и раздраженным, но мое собственное возбуждение решает заявить о себе в теле. Мое любопытство однажды меня погубит. Возможно, сегодня.

Пока его нет, я запихиваю в рот последний кусок сэндвича, который чуть не уронила, и открываю воду, которую он мне дал. С моим везением она наверняка с наркотиками, но живем один раз, и всё такое. Я запрокидываю бутылку и залпом выпиваю половину. К тому моменту, как я слышу его шаги на обратном пути, я выпила всю бутылку до дна. Я понятия не имею, когда он снова разрешит мне сходить в туалет, так что с таким же успехом можно было и попить перед выходом. Не представляю, чего я ожидала, но это точно, блядь, не то, с чем он возвращается.

— Это будет жесткое «нет» с моей стороны, приятель. Я так, блядь, не думаю.

Ладно. Это дерьмо перестало быть забавным. Прошу, блядь, прощения!

— Забавно, что ты думаешь, будто у тебя есть выбор, — говорит он, и его голос становится глубже так, что это совершенно не должно быть сексуальным. Мне серьезно нужно записаться к тому мозгоправу.

— Я не надену это.

Он с забавой склоняет голову набок. Я рада, что он находит это смешным. Он держит на одном пальце черный кожаный ошейник и серебряный поводок-цепочку, слегка покачивая ими.

— Поскольку я не могу доверять тебе и уверен, что ты попытаешься сбежать при любой возможности, ты будешь носить это каждый раз, когда мы не в грузовике. Это касается и перерывов на туалет.

— Я тебе, блядь, руку откушу, если ты подойдешь ко мне с этим дерьмом.

— У меня и намордник есть, если хочешь испытать меня, — ровным тоном заявляет он, пожимая плечами.

Он, блядь, серьезно. Этот ублюдок! Я убью его. Я откидываюсь на сиденье, не соглашаясь на это, потому что это просто блядский абсурд, но также понимая, что если я не пописаю сейчас, то могу реально надуть в штаны.

— Вот и хорошая девочка, — одобрительно рычит он, и разрази меня гром, если от этого я не сжимаю бедра вместе. И это только бесит меня еще сильнее. Я не понимаю, почему моя киска не может осознать тот факт, что мне не нравится этот мудак.

Он оборачивает мягкую кожу вокруг моей шеи, застегивая ее сзади. Я слышу, как что-то щелкает, вставая на место, и моя тревожность подпрыгивает на несколько делений.

— Что это было? — спрашиваю я голосом более высоким, чем мне хотелось бы.

— Ну, от этого не будет никакого толку, если ты сможешь снимать его, когда захочешь, — говорит он, поднимая и показывая мне маленький ключик.

Ебаный замок!

Он запер его на моей шее. Ага. Я его убью. Он сует ключ в карман штанов, а затем пристегивает поводок к серебряному кольцу на ошейнике. Его пальцы нежно задевают кожу на моей шее, оставляя за собой россыпь мурашек, и мне приходится подавить стон от того, насколько приятно прикосновение его кожи к моей. Он подцепляет кожу ошейника двумя пальцами, дергая и резко разворачивая меня к себе. Моя свободная рука взмывает вверх, упираясь в его твердую грудь, чтобы не упасть на него и не вывалиться в открытую дверь.

Мои глаза встречаются с его глазами, хотя всё еще слишком темно, чтобы разглядеть что-то под маской. Я чувствую интенсивность его взгляда до самых кончиков пальцев на ногах. Не могу этого объяснить, но понимаю: как бы сильно он меня ни бесил, я его не боюсь. Даже несмотря на то, что я понятия не имею, кто скрывается под маской, я не думаю, что он действительно причинит мне вред. Он даже защитил меня от… ну, кем бы ни был тот человек у того дома. Он мог бы убить меня, когда поймал после моего побега. Он из кожи вон лез, чтобы уберечь меня, пусть даже в буквальном смысле приковав к себе. Я не знаю, чего он хочет, но рядом с ним я чувствую себя в безопасности, и я не знаю, как к этому относиться.

Я окончательно сошла с ума? Учитывая мое прошлое, это как шаг с высокого моста — допустить, что мое ментальное здоровье играет в прятки на грани безумия. Неужели я наконец перешагнула через этот край и с головой погрузилась в потребность в носочках с пупырышками и смирительной рубашке?