Развод. Цена многодетного счастья (СИ), стр. 54

А потом он целует меня. Не спрашивая, берёт инициативу в свои руки, и это так на него похоже. Его губы — как и его характер: сначала жёсткие, почти вызывающие, а потом вдруг — мягкие и очень нежные.

Это страшно — после Сергея я не думала, что кто-то захочет меня вот так, что я вообще могу быть желанной. Это необычно — я не привыкла, чтобы кто-то решал за меня, чтобы кто-то просто брал и делал. Но это неожиданно приятно и волнующе — сердце колотится, как у девчонки, кровь шумит в ушах, и я, сама того не ожидая, отвечаю, чуть приоткрывая губы, чувствуя, как его пальцы скользят к моему затылку.

Он отстраняется первым, смотрит на меня — близко, слишком близко, — и ухмыляется, его лицо — маска, но глаза… глаза предали его.

— Не думал, что смогу ещё раз так. И я не про поцелуй сейчас.

Щёки горят. Потому что это восхитительнее всего — быть нужной не из долга, а по выбору. Мирон садится обратно, как ни в чём не бывало, берёт ложку, но я вижу, как его рука чуть дрожит, и понимаю: для него это тоже не просто так. Наши отношения переходят на новый уровень.

Глава 38

Мирон

Я сижу за этим её столом, в этой тесной кухоньке, где приятно пахнет едой и смотрю на неё. На эту женщину, которая варит свой чертовски вкусный суп и даже не знает, как это меня цепляет.

Мира — не из тех, кто бросается в глаза, не кричит о себе, не строит из себя королеву. Она просто есть: с этими её уставшими руками, с морщинками у глаз, с этой красотой, которую она даже не осознает.

И я, старый циник, который видел больше дерьма, чем света, вдруг понимаю, что хочу её — не как трофей, не как временное развлечение, а так, чтобы она была рядом, чтобы её запах, её голос, её тихий смех были частью моей жизни.

Я целую её — не думая, не спрашивая, потому что если начну думать, то найду тысячу причин, почему это глупо. Её губы мягкие, чуть дрожат, и я чувствую, как её дыхание сбивается, как она отвечает — робко, неуверенно, но отвечает.

Это не просто поцелуй, это как укол адреналина прямо в сердце — страшно, потому что я давно никого не подпускал так близко, и волнующе, потому что она не отталкивает.

Я отстраняюсь, ухмыляюсь, чтобы скрыть, как у меня внутри всё переворачивается, и бурчу что-то, а сам думаю: «Чёрт, мужик, ты влип».

Она смотрит на меня, щёки красные, глаза блестят, и я вижу в ней женщину — хрупкую, настоящую, ту, которую я хочу защищать и оберегать от этого дурацкого и жестокого мира.

Я не из тех, кто мечтает о семье, о белом заборе и прочей ерунде из сериалов. Моя жизнь — это больница, диагнозы, одиночество по вечерам. Сын вырос и живет уже своей жизнью, а Яна стала моей единственной ниточкой к чему-то живому.

Но эти походы с Мирой, её детьми — Маша с её острым языком, Дима с его молчаливой гордостью, Соня с её машинкой и этими хлопками в ладоши — они влезли мне под кожу. Я привязываюсь к ним, хоть и ворчу, что «мне не нужны лишние пациенты».

Маша с Яной сдружились, и я вижу, как моя дочь оживает с ней, как будто у неё наконец-то есть кто-то, кроме меня, ворчуна. Дима слушает, когда я учу его рыбачить, и я, чёрт возьми, горжусь, когда он вытаскивает эту мелкую рыбешку. Соня тянется ко мне и я хочу применить все свои знания, но выправить ее, помочь хоть немного социализироваться.

Я хочу эту семью — не идеальную, не глянцевую, а такую, как они есть. Шумные, живые, с супом на плите и совместными выходными.

Проходит пара недель после того поцелуя, и я сижу, как идиот, в своей квартире, пялюсь в стену и понимаю, что мне мало. Эти походы, посиделки с её детьми, этот её суп и пироги — всё это хорошо, но я хочу её, чёрт возьми, рядом, одну, без всей этой суеты. Хочу видеть, как она расслабляется, как смотрит на меня, как на мужчину. Набираю её номер вечером, пока Яна у Маши, и голос мой выходит резче, чем хочу, потому что я злюсь на себя за эту слабость:

— Мира, хватит прятаться в своей берлоге. Поедем за город, на базу. Помнишь, где мы шашлыки жарили в первый раз? Там тихо, река, домик нормальный, не продувает. Только ты и я, никаких детей, никаких дел. В субботу, собирайся.

Она молчит секунду, а после отвечает тихо, с этой её привычной неуверенностью:

— Мирон, я не знаю… Соня, дела…

— Ой, брось свои отмазки, — перебиваю я, и в голосе сквозит нетерпение, почти злость. — Соня с Сергеем побудет, дела подождут. Хочу тебя одну, без этого твоего семейного цирка. Собирайся, или я сам приеду и украду тебя.

— Ладно, — выдыхает она, и я слышу, как её голос дрожит, но в нём есть слабая улыбка, и я ухмыляюсь в трубку, хоть она меня не видит. — Поедем.

На выходных я заезжаю за ней на своём старом внедорожнике — багажник пустой, только термос с чаем, одеяло да пара дров, никаких удочек и детских воплей. Она выходит из подъезда, в джинсах и свитере, с этой её сумкой через плечо, теребит ремень, как девчонка на первом свидании, и я вижу, какая она робкая, хрупкая, застенчивая — не та, что держит всё под контролем, а другая, которая боится меня, боится себя, и от этого у меня внутри что-то сжимается.

Мира садится, а я завожу мотор, бросая на неё взгляд — волосы падают ей на лицо, она их убирает, и я думаю, что она даже не знает, как это цепляет.

База простая. Деревянные домики у реки со всеми удобствами. Разжигаю костер, треск огня заполняет тишину. Ставлю два стула поближе к огню. Мы садимся, она кутается в плед, руки дрожат — то ли от холода, то ли от нервов, и я смотрю на неё, на эту её хрупкость, на эти глаза, что блестят от отблесков пламени.

Она цепляет меня этой своей тихой силой, этой застенчивостью, за которой прячется сексуальная женщина, от которой я не могу отвести взгляд. Мира не видит, какую власть надо мной имеет — каждый её жест, каждое её «не знаю» тянет меня к ней, как магнит, и я, старый гад, хочу её так, что аж зубы сводит.

Тишина давит, только дрова трещат, и я не выдерживаю — наклоняюсь к ней, ближе, чем надо, и чувствую её дыхание, тепло её кожи, запах её волос. Она замирает, смотрит на меня, глаза большие, испуганные, но не отталкивает, и я поддеваю, голос хрипит:

— Что, Мира, боишься? Думаешь, я тебя съем?

— Не боюсь, — шепчет она, но голос дрожит, и я вижу, как её пальцы сжимают плед, как она пытается спрятаться за этой своей робостью.

И это меня добивает — эта её хрупкость, эта неуверенность, которая делает её желанной до чёртиков. Я беру инициативу в свои руки — кладу ладонь ей на шею, грубую, тёплую, тяну её к себе, и целую, не спрашивая, потому что если спрошу, она сбежит. Чувствую, как она напрягается, а потом расслабляется, отвечает — робко, неумело, но отвечает.

Между нами искры, от которых у меня в груди жжёт, и я прижимаюсь ближе, рука скользит по её спине, под свитер, ощущаю тепло её кожи, её дрожь. Это сексуальное напряжение — густое, тяжёлое, как дым от печки, — и я хочу её, хочу сорвать эту её застенчивость, хочу, чтобы она поняла, как она меня цепляет.

Я отстраняюсь, смотрю на неё. Щёки горят, глаза блестят, губы чуть приоткрыты, и я ухмыляюсь, скрывая, как у меня внутри всё ходуном ходит.

Она молчит, только смотрит, и я вижу, как она боится этого — меня, себя, этого огня между нами, — но в её взгляде что-то новое, что-то тёплое, и я знаю, что она не видит, насколько желанна, насколько её власть надо мной сильнее, чем все мои подколки и ворчание. Я хочу её рядом — не просто в этом домике, а в моей жизни, в моей постели, в этом моём чертовом сердце, которое я привык держать на замке. И я, даже будучи тем самым старым циником, которым себя считал, понимаю, что она — не просто женщина, а та, что может сделать меня живым.

Эпилог

Мира

Спустя год.

Я стою у окна, смотрю, как за стеклом кружатся первые осенние листья. Всё вокруг будто притихло — даже воздух стал другим, прохладным, прозрачным. В такие моменты легко забыться, уйти в себя. И я ухожу. Не специально, просто… так получается.