Развод. Цена многодетного счастья (СИ), стр. 38

Она резко оборачивается, и в её глазах — раздражение, злость, какая-то глухая подростковая боль.

— А тебе не достаточно просто того, что мы живы и пришли домой? — едко бросает она, качая головой.

Не дожидаясь моего ответа, она уходит в комнату, хлопнув дверью так, что стены вздрагивают. Дима следует за ней молча, но не менее демонстративно. Вздыхаю, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога. Им обоим сейчас тяжело, они злятся и имеют на это право, но как же сложно объяснить им, что жизнь взрослых — это не просто чёрное и белое. Не просто «папа виноват» или «мама молодец». Это клубок боли, ошибок и сложных решений, которые трудно принять, а ещё труднее объяснить детям.

Не успеваю до конца переварить произошедшее, как снова слышу шум в прихожей — Сергей вернулся с Соней. Я встречаю их у входа, и Соня сразу же тянется ко мне, обнимая за талию и улыбаясь своей тихой, едва заметной улыбкой. Сергей стоит напротив, спокойно и осторожно глядя на меня, словно ждёт, когда я начну говорить первой.

Я делаю глубокий вдох и решаюсь.

— Нам надо поговорить, — говорю тихо, но уверенно.

Он медленно кивает, явно ожидая чего-то подобного, и следует за мной на кухню. Соня, почувствовав напряжение, отпускает меня и убегает в комнату к игрушкам.

Я опускаюсь на стул, сцепляю пальцы, глядя прямо перед собой, и начинаю:

— Серёж, я понимаю, ты сейчас пытаешься быть хорошим отцом, и я не буду тебе мешать. Это важно для детей, и я это уважаю. Но у нас идёт бракоразводный процесс, и я не хочу. Чтобы у тебя были какие-либо иллюзии на этот счёт. У тебя, очевидно, сейчас проблемы с жильём. Пока идёт раздел имущества, ты можешь остаться здесь и спать в зале на диване, — я поднимаю взгляд, видя, как он напряжённо слушает, и продолжаю чуть жёстче. — Но это ничего не значит. Я не хочу, чтобы ты думал, будто этим жестом я намекаю на примирение или возвращение. Я всё для себя решила. И никакими обязанностями отца, которые ты и так должен был выполнять все эти годы, ты меня больше не впечатлишь.

Сергей молчит, внимательно слушая. Лицо его серьёзное, в глазах мелькает что-то вроде боли, но он не спорит, не пытается оправдаться, только кивает.

— Хорошо, — говорит он тихо. — Я всё понял, Мира. Спасибо, что разрешила остаться.

Встаёт со стула, и, не глядя на меня, уходит в зал. Тишина снова сгущается вокруг, такая плотная, что становится трудно дышать.

До вечера впервые каждый из нас проводит время в своём углу. Сергей сидит в зале и смотрит телевизор, стараясь не попадаться на глаза. Дети заперлись в своей комнате, почти не выходя оттуда, только иногда я слышу приглушённые голоса и тихий смех Маши.

Я убираю на кухне, стараясь погрузиться в домашние дела, лишь бы не думать, не чувствовать, не мучиться от осознания того, как всё это непросто. Как трудно теперь жить вместе в одной квартире и как больно, что после стольких лет жизни рядом теперь мы стали друг другу чужими людьми.

Перед сном я всё-таки решаю поговорить с детьми, хотя понимаю, что сейчас это может быть не лучшей идеей. Но замалчивать дальше уже невозможно. Вхожу в их комнату, чувствуя себя незваным гостем. Маша сидит на кровати, сжав в руках телефон и делая вид, что не замечает меня. Дима лежит на своей кровати, уставившись в планшет так, будто там написано что-то невероятно важное.

— Ребят, нам нужно поговорить, — начинаю я осторожно, садясь на край кровати Маши.

— О чём ещё? — резко бросает она, даже не поднимая головы. — Опять будешь объяснять, почему мы должны терпеть этого человека в доме?

Я вздыхаю, пытаясь не реагировать на её тон:

— Маша, он всё ещё ваш отец…

— Ага, отец года просто! — перебивает она с едким сарказмом. — Сначала ушёл к какой-то тётке с ребёнком, а теперь вспомнил, что мы тоже существуем? Он вообще в курсе, что мы не игрушки, которые можно отложить в сторонку, а потом вернуться, когда надоест?

— Я понимаю, что ты злишься…

— Нет, мам, ты ничего не понимаешь! — голос Маши звенит от возмущения, она наконец-то отрывает взгляд от телефона и гневно смотрит на меня. — Он нас предал! Бросил ради чужой женщины и её мелкого придурка! А теперь он прётся обратно, ещё и хочет, чтобы мы нормально на это смотрели?

— Он знает, что совершил ошибку. Люди могут осознавать свои ошибки, — стараюсь спокойно ответить я, но чувствую, как во мне нарастает отчаяние.

— Ошибку?! Ошибку — это двойку получить или посуду разбить, а не детей своих бросить, мам! — её голос уже переходит на крик, и я вижу, как глаза начинают блестеть от слёз. — Он просто взял и вычеркнул нас, а теперь вернулся, будто ничего не было! И ты ещё разрешила ему тут жить? Зачем?

— Потому что всё не так просто, — отвечаю я тихо, стараясь не повышать голос. — Взрослая жизнь сложнее, чем ты думаешь…

— Ой, хватит уже про взрослую жизнь! — резко встаёт с кровати Маша, сжимая кулаки. — Если взрослая жизнь — это постоянно позволять себя унижать, то я лучше останусь ребёнком! Хочешь, терпи его, но я не собираюсь!

Она выбегает из комнаты, громко хлопнув дверью. Я сижу на краю её кровати, пытаясь понять, где именно я совершила ошибку. Перевожу взгляд на Диму. Он по-прежнему лежит, уставившись в планшет, и молчит.

— Дим, ты тоже так думаешь? — спрашиваю я, чувствуя, как голос дрожит от напряжения.

Он долго не отвечает, а потом устало произносит:

— Мам, я ни о чем не думаю. Можно просто я посплю?

В его словах столько усталости и потерянности, что я понимаю — на сегодня разговор окончен. Я тихо выхожу из комнаты, закрываю дверь и иду к себе, чувствуя, как тяжело дышать. Кажется, я впервые я себя чувствую маленькой и беспомощной, так как совершенно не знаю как разговаривать с собственными детьми, и не представляю, как быть дальше.

Утром Сергей снова уезжает с Соней. Я наблюдаю за ними из окна, как он осторожно усаживает её в машину, поправляет ремень, что-то говорит, наклоняясь к ней. От этой картины на сердце становится неприятно — кажется, будто он демонстративно пытается доказать, какой он замечательный отец.

Или я просто устала и уже везде вижу подвох? В любом случае, лучше не думать сейчас об этом.

Дима и Маша уходят в школу молча. Дочь даже не смотрит в мою сторону. Я тяжело вздыхаю, пытаясь не обращать внимания на её демонстративную агрессию. Что ж, возможно, так она просто выражает свой протест. Надеюсь, это скоро пройдёт.

Но не проходит и пары часов, как телефон резко начинает звонить, отвлекая меня от уборки и мыслей. Незнакомый номер, и от этого сразу становится тревожно.

— Алло? — произношу я с замиранием.

— Здравствуйте, это вас беспокоят из школы. Вам необходимо срочно приехать, ваша дочь Мария подралась с девочкой из параллельного класса. Родителей второй ученицы тоже вызвали, директор ждёт вас у себя.

Я на секунду теряю дар речи, слова застревают в горле, и я только через мгновение с трудом произношу:

— Подралась?.. Маша?

— Да. Приезжайте как можно быстрее, пожалуйста.

Я стою несколько секунд, глядя на экран, пытаясь осмыслить услышанное. Маша всегда была эмоциональной, взрывной, но драка? В школе? Этого ещё никогда не было. Что вообще происходит с моими детьми?

Сердце колотится где-то в горле, пока я спешно одеваюсь и выбегаю из дома. В голове крутятся мысли, одна мрачнее другой: пубертат, развод, возвращение Сергея — всё это могло на неё так повлиять? Неужели начался настоящий подростковый бунт, о котором я читала на форумах и который казался мне такой далёкой страшилкой?

Подъезжая к школе, замечаю у входа несколько машин. Сжав кулаки, прохожу по знакомому коридору, чувствуя себя абсолютно беспомощной перед тем, что меня ждёт. Директор, родители другой девочки, Маша… сейчас снова будут осуждающие взгляды, претензии, объяснения.

Но страшнее всего не это. Страшнее то, что я совершенно не понимаю, как вернуть себе связь с собственной дочерью…

Глава 28

Я захожу в кабинет директора и мгновенно застываю на пороге. Передо мной картина, которую я никак не ожидала увидеть: Маша сидит на стуле, демонстративно отвернувшись, лицо у неё красное, на щеке заметна царапина, а напротив неё другая девочка, растрёпанная, со злым, упрямым взглядом, скрестив руки на груди. Но больше всего меня выбивает из колеи мужчина, который стоит чуть в стороне, задумчиво глядя на обеих девчонок и явно сдерживая раздражение.