Развод. Цена многодетного счастья (СИ), стр. 27

И в этот момент понимаю, что готов её уничтожить. Не физически, нет — но вычеркнуть из своей жизни раз и навсегда. Потому что она не понимает. Не чувствует. Не хочет чувствовать. И я больше не могу это терпеть.

— Убирайся, — цежу я сквозь зубы, мой голос низкий, хриплый, почти звериный. — Забирай своего пацана и вали отсюда.

Её глаза расширяются, улыбка сползает с лица, но я уже не слушаю, что она говорит. Я разворачиваюсь и иду к машине, чувствуя, как дождь стекает по лицу, смешиваясь с чем-то солёным на губах. Я не знаю, где Дима, но я найду его. Даже если мне придётся перевернуть весь город.

Глава 20

Мира

Я сижу, вцепившись в ремень безопасности, но не слышу, как бьётся моё сердце — его стук заглушает этот проклятый дождь и нарастающая буря внутри меня. Холод, пробирающий до костей, усталость, сковывающая тело, — всё это тонет в липкой, всепоглощающей панике, что вцепилась в мою грудь когтями. Есть только одно желание. Жгучее, почти животное стремление — увидеть сына, обнять, прижать к себе так крепко, чтобы убедиться: он жив, он в порядке.

— Там! Смотри! — голос Маши прорезает тишину салона.

Она резко тычет пальцем в сторону остановки, и её крик отзывается во мне электрическим разрядом.

Вскидываю голову, будто кто-то дёрнул меня за невидимые ниточки. Мир вокруг сжимается, теряет краски и звуки, сужаясь до одной-единственной точки. До него.

Дима стоит возле остановки, один, под этим бесконечным дождём. Его худенькое тело ссутулилось, словно под тяжестью невидимых цепей, руки скрещены на груди в слабой попытке согреться. Волосы, тёмные и мокрые, прилипли ко лбу, капли стекают по его лицу, оставляя блестящие дорожки. Одежда, пропитанная водой, облепила его, словно вторая кожа, тёмными пятнами подчёркивая его хрупкость. Он не прячется под козырьком остановки, не ищет укрытия от стихии — просто стоит, застывший, как статуя, и смотрит в одну точку.

Мирон даже не успевает толком затормозить, машина ещё слегка движется, а я уже распахиваю дверцу. Ноги подкашиваются, но я не чувствую их — я бегу, не разбирая дороги, не замечая, как ледяные капли хлещут мне по лицу, пропитывают одежду.

Весь мир растворяется в этом отчаянном порыве добраться до сына.

— Дима! — кричу, и голос срывается, дрожит от эмоций, что рвутся наружу.

Он медленно поднимает голову. Наши взгляды встречаются, и в его глазах я вижу такую безграничную тоску и страх, что моё сердце сжимается в болезненный комок, готовое разорваться от жалости и страха.

Подбегаю к нему, беру его лицо в свои ладони. Пальцы касаются его мокрых щёк, скользят по скулам, я заглядываю в его грустные глаза. Он ледяной, кожа под моими ладонями кажется слишком холодной, и я в панике проверяю, цел ли он.

А потом рывком прижимаю крепко его к себе, спрятать от всего этого холода, дождя и боли.

— Ты… Господи, ты в порядке?! — слова вырываются с хрипом, голос дрожит от облегчения и ужаса, смешанных воедино.

Дима молчит. Его плечи напряжены, губы сжаты в тонкую бледную линию, но он не отстраняется. Он просто стоит, позволяя мне держать его, и это молчание режет меня глубже любых слов.

— Ты вообще понимаешь, что натворил?! — мой голос срывается в крик, в нём бушует всё сразу: гнев, страх, облегчение, отчаяние. — Взял и ушёл! Один! Почему на звонки не отвечаешь?! Зачем ты ушел?! — я почти задыхаюсь, слова льются нескончаемым потоком, беспорядочно и быстро.

Сын не отвечает, но я вижу, как его грудь поднимается чаще, как дыхание становится неровным, прерывистым.

Да что же это я?! Он жив. И это единственное, что сейчас имеет значение. Сжимаю его ещё сильнее, будто боюсь, что если отпущу, то он снова исчезнет.

— Ты напугал меня до чёртиков, слышишь?! — голос дрожит, слёзы смешиваются с дождём на моих щеках, но я не могу остановиться. — Я думала, сойду с ума! Я… я не знала, где ты, не знала, что с тобой, а вдруг что-то бы случилось?! А если бы я не нашла тебя?! — каждое слово — как удар, как попытка пробиться сквозь его молчание, достучаться до него.

И вдруг я чувствую, как что-то меняется. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно поднимаются. Он обнимает меня — резко, почти отчаянно, зарываясь лицом в моё плечо. Его пальцы впиваются в мою куртку, сжимают ткань так сильно, будто он боится, что я растворюсь в этом дожде, исчезну. Сынок дрожит — не от холода, а от чего-то иного, глубинного, что он не может выразить словами. Без всхлипов, без звука, только это молчаливое, судорожное объятие, в котором столько невысказанной боли.

— Ну чего ты… Я люблю тебя, мой хороший… — шепчу я, уткнувшись в его мокрые волосы, мои ладони гладят его спину, пытаются согреть, успокоить. Слёзы текут свободно, голос дрожит, но мне всё равно. — Прости меня. Прости, что не защитила тебя. Прости, что тебе так плохо…

Дима не отвечает, но его объятие становится крепче, почти до боли. В этом молчании — всё: его страх, его отчаяние, его любовь. Он всё понял. И мне больше ничего не нужно — только стоять здесь, под этим дождём, держать его и знать, что сын рядом, что с ним все в порядке.

Мы наконец дома, и я всё ещё не могу отойти от того, как всё обернулось. Мирон подвёз нас — бросил свои дела, не задавал лишних вопросов, просто молча вёз, пока я сидела на переднем сиденье, кусая губы от беспокойства.

Я ужасно ему благодарна — словами не выразить, как он выручил нас сегодня. Но в груди шевелится и неловкость: Дима, мокрый до нитки, сидел сзади, и я видела, как вода стекала с его одежды, пропитывая сиденье машины Мирона. Мне стыдно за то, что пришлось втянуть его в нашу историю, но он только отмахнулся, когда я начала извиняться, пробормотав что-то вроде: «Да ладно, высохнет».

И всё же я мысленно обещаю себе как-нибудь отблагодарить его.

Смотрю на Диму — он стоит в прихожей, с него капает вода, лужицы собираются у его ног, а в глазах всё та же пустота, что разрывает мне сердце. Его дрожь заметна даже сквозь мокрую одежду, и я, проглотив ком в горле, мягко, но твёрдо говорю:

— Иди в ванну. Отогрейся. Пожалуйста.

Он кивает — едва заметно, без слов — и медленно уходит, шаркая ногами по полу. Я слышу, как хлопает дверь ванной, как вскоре начинает шуметь вода, и только тогда выдыхаю, позволяя себе на миг закрыть глаза. Но расслабляться нельзя — слишком много всего ещё держит меня в напряжении.

Иду на кухню, ставлю чайник. Достаю чашки, засыпаю чай, бросаю в заварник пару ложек мёда — Дима любит сладкое, особенно когда ему плохо. Вода в чайнике начинает тихо бурлить, и этот звук почему-то успокаивает, возвращает мне хоть каплю контроля. Я оборачиваюсь — Маша стоит в дверях, непривычно тихая. Её взгляд мягкий, почти виноватый.

— Я могу посидеть с Соней, — говорит она неожиданно. — Почитаю ей сказку. Ты… побудь с Димкой.

Я киваю, благодарно сжимая её плечо. Маша уходит в детскую, и вскоре до меня доносится её приглушённый голос — она читает что-то про принцесс и драконов. Это почти сюрреалистично — такая обыденность после всего, что мы пережили за последние часы.

Телефон, наконец-то включившийся на зарядке, пиликает, уведомляя о пропущенных звонках. Я беру его в руки, и пальцы замирают над экраном. Какой бы Сергей ни был, но он отец Димы. Он должен знать, что сын в порядке. Хотя, может, ему сейчас и не до этого… Но я всё равно открываю чат и пишу сухо, без эмоций: «Дима дома. Всё нормально». Отправляю и бросаю телефон на стол, не ожидая ответа.

Возвращаюсь к делам — наливаю чай, ставлю чашку для Димы на стол, добавляю вазочку с печеньями. Внутри всё ещё бурлит: облегчение мешается с тревогой, любовь — с чувством вины. Я иду в детскую, чтобы проверить Соню, и вижу, как она уже засыпает под Машино бормотание. Улыбаюсь краешком губ.

И вдруг — резкий звонок в дверь. Я вздрагиваю, сердце снова ускоряется. Кто это может быть? Сергей? Нет, он бы не приехал так быстро. Соседи? Или… кто-то ещё?