Книжный бойфренд 2 (ЛП), стр. 46

Крики матери, полные боли, разорвали холодную обезличенность помещения, когда на свет появились два мальчика. Две души, сплетенные судьбой, но обреченные на жизнь врозь.

Медсестра с противоречивыми чувствами подняла первого ребенка.

— Мальчик, — прошептала она в давящую тишину.

Ни у первого, ни у второго младенца не было шанса вызвать радость. Отец не улыбнулся; мать взглянула на них с откровенной неприязнью.

— Мы не хотели ребенка, — прошипела она, ее голос был резок, как лезвие. — И уж точно не двоих.

Отец, с окаменевшим лицом, отвернулся. Медсестра уложила новорожденных в кроватку, будто пытаясь создать щит от этих слов, а ее руки дрожали, касаясь нежных спин малышей.

— Они… совершенно здоровы.

Отец шумно выдохнул, скрестив руки на груди, как неприступная крепость.

— И что с того? Мы не хотели ребенка. Тем более двоих. Мы что, похожи на Красный Крест?

Медсестра почувствовала, как к горлу подступает ком, но взяла себя в руки.

— Близнецы должны быть вместе. Разлучить их… бесчеловечно.

— Бесчеловечно? — мать рассмеялась сухим смехом. — Бесчеловечно кормить два рта, когда денег едва хватает на один.

Ее взгляд скользнул по младенцам, холодный, как зимний ветер.

— Одного возьмем, а другого отдайте. Хотя бы получим пособие.

Медсестра опустила взгляд. Первый младенец кричал громко и требовательно, всем существом заявляя о своем праве на жизнь, а второй лежал тихо, с закрытыми глазами, лишь изредка издавая слабый стон.

На мгновение остались лишь биения сердец новорожденных — одна кровь, одно тепло, — но затем чужие руки разлучили их: одного положили в кроватку, откуда он мог кричать, а другого завернули в одеяло, слишком тихого, чтобы протестовать.

Медсестра помедлила, взглянула на женщину, на мужчину, потом на детей.

— Им нужны имена.

— Назовите их как хотите. Мне нужно спать, — бросила мать, отворачиваясь.

Медсестра с трудом сглотнула. Глаза жгло, но она не отрывала взгляда от младенцев, медленно склонилась над ними, и голос ее прозвучал тихо, словно молитва:

— Вэйл. И… Люсьен.

Дрожащими пальцами она коснулась их лбов.

— Вэйл — тот, кому суждено упасть, чтобы его наконец заметили.

Взгляд переместился на второго ребенка.

— Люсьен — тот, в ком никто не захотел увидеть свет.

Родители не слушали и уже отвернулись, но медсестра знала: имена останутся. Они окажутся сильнее той холодности, с которой детей швырнули в этот мир. Судьба, решенная в один вдох. Два брата, которым никогда не суждено быть братьями.

Люсьен

За окном падал снег, холодный и равнодушный. Мне говорили, что так угодно Богу, но уже в детстве я знал: это просто люди решили, что я стою меньше.

Монастырь был холодным, каменные стены служили скорее преградой, чем укрытием. Руки, которые просто существовали, а не поддерживали, и слова, которые, будучи молитвой, источали яд.

Я был ребенком, которого никто не хотел, — ребенком, от которого избавились, как от изъяна.

Монахи неустанно твердили, что я должен быть благодарен: благодарен за крышу над головой, за еду, за саму возможность выжить. Но выживание не является даром, когда каждый день тебе напоминают, что ты — ошибка.

Иногда, желая причинить особую боль, они доставали фотографию. Пожелтевший снимок в рамке, словно святыня. На нем были изображены мужчина, женщина и младенец. Вэйл.

— Смотри, — говорили они. — Твоего брата любили. Родители выбрали его, а ты оказался недостаточно хорош.

Я смотрел на это фото, пока оно не ожило в моих снах. Они держали его, улыбались, и я знал, что эта улыбка не предназначена для меня. Каждое унижение, каждое «ты слаб», «никчемный», «лишний» — все это слилось в моем сознании с тем снимком. С ним. С моим братом. С избранным. С любимым Вэйлом.

Он, как мне рассказывали, рос в теплой семье, окруженный любовью и безопасностью. Я же стоял на коленях на холодном каменном полу, получал удары за неверные слова и голодал за неверные мысли.

Я был лишним шепотом в материнской утробе. Тем, кого не хотели. И потому рос мой гнев, не только на родителей, отдавших меня, но и на него. На того, кто получил все, в то время как мне остались лишь холод, наказания и фотография, день за днем напоминавшая, что я — ничто.

Удивительно, как воспоминания способны вылепить из человека того, кто он есть. Как снимки, не показывающие всей правды, могут стать почвой для ненависти, отравляющей собственную кровь.

Годами я видел это фото. Снова и снова. Вэйл на руках нашей матери, ее улыбка, его крик, его жизненная сила. Изображение, данное мне, чтобы мучить, чтобы вбивать в сознание: ты — остаток. Ты — тот, кого никто не хотел.

И я поверил. Поверил так сильно, что это стало моей правдой.

Мне говорили, что Бог испытывает меня, но я знал — дело никогда не было в Боге. Речь шла о том, чтобы сломать меня, и им это удалось. По кусочкам.

Всякий раз, когда я лежал на полу, я слышал их голоса:

«Твой брат живет в свете. Ты — тьма. Его любили. Ты — лишь груз, от которого пришлось избавиться».

Так Вэйл в моем сознании стал воплощением всего, что у меня отобрали. Он — желанный, а я — отверженный.

Я поклялся однажды найти его, взглянуть ему в глаза, заставить почувствовать, что значит быть никчемным.

И теперь… теперь этот день близок.

Он реален. Он дышит тем же воздухом, что и я, и не знает, что я прожил всю жизнь ради этого момента. Скоро он поймет. Скоро ощутит то, что чувствовал я.

И только тогда восстановится равновесие, ибо остаться должен лишь один из нас.

ГЛАВА 47

Люсьен

На мгновение мир замирает. Я вижу, как он цепенеет. Вижу, как земля уходит у него из-под ног, словно это слово вызвало землетрясение. Брат. То, что нас связывает… и то, что нас одновременно разрушает.

Он отталкивает меня и смотрит ошарашенно.

— Мой гребаный брат?! — в его голосе — чистое недоверие.

— Да! — выкрикиваю я, горло горит огнем. — Я хочу, чтобы ты знал, что значит расти без родителей и без любви. Хочу, чтобы ты почувствовал, каково это — быть никем. Ты хоть представляешь, насколько тяжела была моя жизнь?

Его глаза полыхают, потрясенные, но не удивленные, а потом из него вырывается крик, громкий, грубый, как удар молнии:

— Еще как представляю! Думаешь, я не знаю, что такое боль? Я убил наших родителей, Люсьен! Своими руками! Потому что они были монстрами. Потому что они ломали меня день за днем!

Сердце бьется чаще, меня охватывает головокружение. Он лжет. Обязательно лжет. Пытается заставить меня забыть цель и растерять ярость.

Я смеюсь, хрипло, с горечью:

— Нет. Ты говоришь это лишь затем, чтобы причинить мне боль. У тебя они были. У тебя было все. Я был отбросом. Тем, кого отправили прочь. И теперь ты хочешь убедить меня, что твоя жизнь была такой же?!

Вэйл сжимает мой воротник еще крепче, его дыхание обжигает кожу. Кулак врезается в скулу, боль взрывается в голове, а кровь наполняет рот, теплая и горькая. Я отшатываюсь, но смеюсь — хрипло, неукротимо.

— Было все? — Вэйл отталкивает меня и бьет с размаху в живот. Воздух вырывается из легких. — Они никогда не хотели меня. Никогда! Я был их проклятым инструментом, их отдушиной. Я чувствовал их руки, их кулаки, их ненависть! Ты правда думаешь, это было подарком?!

Я сплевываю кровь к его ногам. Улыбка кривится на моем лице, искаженная и безумная.

— И все же они были у тебя! А у меня не было ничего, лишь холодные стены и знание, что где-то там, снаружи, живет брат, которого любят, пока я гнию заживо!

Вэйл заносит руку для нового удара, глаза почернели от ярости.

— Любят? Меня?!

Кулак врезается в меня с такой силой, что перед глазами вспыхивают звезды.

— Они ненавидели меня! Каждую секунду! И я отвечал им тем же. Знаешь почему? Потому что они меня уничтожили.

— Ты жалок, — хриплю я, тело дрожит, но я рвусь к нему. — Можешь утопать в жалости к себе, но в конце концов именно ты остался! Я был лишь дырой, которую они залатали, оставив тебя при себе!