Книжный бойфренд 2 (ЛП), стр. 22

Но она… она скорее увидит меня мертвым, чем разделит со мной еще один вздох.

Флакон дрожит у моих губ, письмо хрустит в руке, будто насмехается. Один глоток — и все закончится. Ее слова воплотятся в реальность. Внезапно чувствую, как по щеке стекает слеза. В изумлении моргаю. Как нелепо. Как слабо. То, что ей удалось причинить мне такую боль, что тело восстает против меня.

— Ты хочешь, чтобы я сломался, — хрипло бормочу я. — Хочешь увидеть меня на коленях. Но не так.

Отставляю яд, сжимаю флакон так сильно, что стекло едва не трескается. На миг хочется швырнуть его в стену, разбить вдребезги, как все, что она у меня отняла.

Тут в двери щелкает замок. Я поворачиваю голову: в комнату входит молодой служащий, волоча за собой тележку для уборки, с ключ-картой в руке.

— О, прошу прощения, сэр, — запинается он, увидев меня за столом. — Я не знал, что здесь кто-то есть.

— Все в порядке, — прерываю его с улыбкой. — Приходите позже.

Он быстро кивает, уже наполовину развернувшись к двери, но что-то во мне вдруг рвется вверх, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. Реакция, словно короткое замыкание. Двумя шагами я оказываюсь рядом, хватаю его за ворот и втаскиваю в комнату. Тележка с грохотом врезается в стену, а я захлопываю дверь.

Его испуганное «пожалуйста» застревает в горле, когда я прижимаю ладонь к его рту. Без эмоций держу флакон между большим и указательным пальцами, запрокидывая голову парня назад. Его глаза панически расширяются, когда я приставляю флакон к его губам.

— Розмари… ты думаешь, я выпью это? — мой шепот холоден, пока я вливаю яд ему в рот. — Нет. Я передаю его дальше.

Он давится, судорожно ловит воздух. Флакон падает на пол, пустой, и со звоном закатывается под кровать.

Я смотрю на него сверху вниз, все еще ощущая на языке привкус боли, пока его тело содрогается в моих руках.

Он извивается, пытается открыть рот, но я прижимаю ладонь крепче, заставляя проглотить. Глухое хрипение, последний отчаянный рывок за глотком воздуха.

Яд действует быстро. Вены выступают на коже, отливая синевой, будто бьются изнутри. Пот проступает по всему телу. Я удерживаю его, чувствуя, как его руки судорожно колотят по моим предплечьям, а ноги дергаются в неуправляемом ритме.

Его глаза закатываются, остается лишь белизна, а из уголка рта тянется пенистая нить. Он царапает мое запястье, впивается ногтями в кожу до тех пор, пока они не ломаются.

— Вот каково это, правда? — шепчу я у самого его уха. — Вот каково это, когда кто-то решает, что ты больше не имеешь права жить.

Раздается хрип, в котором смешиваются мольба о воздухе и о пощаде. Затем его тело тяжело оседает на меня, сопротивление гаснет. Я опускаю его осторожно, почти заботливо, словно куклу, у которой обрезали нити.

Яд сделал свое дело. Еще до того, как его голова касается пола, он уже умер.

Я вытираю руку о штанину, достаю пустой флакон из-под кровати и разглядываю его в свете убогой лампы.

— Твое желание, Розмари, — бормочу я. — Исполнено.

— Предательница… — слово срывается с губ, как последний выдох, пока мое тело опускается на матрас. Воздух в комнате тяжелый от запаха только что разыгравшейся схватки. Но сквозь туман в голове пробивается лишь одна мысль: она без колебаний отдала меня смерти.

После всего, что я пожертвовал. После каждой жизни, которую оборвал ради нее.

Ладони прижимаются к глазницам, будто так можно стереть образы. Боль глубже любой раны — осознание, что ее привязанности не хватило, чтобы спасти меня, а гнева было достаточно, чтобы уничтожить.

— Какая же ты дрянь, — произношу я и, к собственному удивлению, начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громче, пока смех не разносится по этой душной комнате. Смех без радости.

Она действительно позволила бы мне уйти. Все грехи, все жертвы, все тайны — только потому, что я желал ее. Потому что нуждался в ней. И единственное, что она мне вернула, — желание моей смерти. Но я не уйду.

Я останусь. Теперь — тем более.

У тебя был шанс написать финал. Финал, где мы оба могли бы быть счастливы. Но ты выбрала версию, где смеешься только ты, а я должен умереть. Только ты не автор нашей истории, Розмари. Ты — моя героиня.

А герои не пишут свои истории сами. На этот раз пишу я. На этот раз все будет так, как я захочу. Ты можешь сопротивляться, можешь плакать — это ничего не изменит. Каждое движение твоего тела, каждый твой вздох принадлежат только мне.

То, что я сейчас запишу, станет последней главой. Окончательной. И когда она будет написана, ты поймешь, что твоя жизнь никогда не была твоей. Она всегда была моей историей. И я позабочусь, чтобы она завершилась так, как решу я.

Теперь я заберу тебя, Розмари.

ГЛАВА 20

Розмари

Ключи Милы мелодично позванивают в узкой прихожей, когда она кладет их на комод. Спустя несколько секунд она появляется на кухне, щеки порозовели от осеннего ветра, в руках два плотно набитых холщовые сумки.

— Отряд снабжения докладывает об успехе! — торжественно провозглашает она и с глухим стуком опускает сумки на мраморную столешницу.

— Только не говори, что ты купила сельдерей, — бормочу я, с трудом подтаскивая себя к кухонной стойке. Белая краска на ее краях уже слегка облупилась.

— Не волнуйся, только съедобные вещи, — она заговорщицки подмигивает и начинает рыться в шуршащих пакетах.

— Кстати, я встретила Люсьена.

Мое сердце тут же ускоряет ритм.

— В супермаркете?

— Точно. Он оказался довольно приятным, даже сдержанным.

Я беру пачку макарон — целлофан хрустит под пальцами — и убираю ее в шкаф между консервами и полупустыми пакетами риса.

— Ну да, он приятный. Для него это был просто секс. У мужчин с этим проблем нет.

Мила на мгновение замолкает, но я все равно чувствую ее взгляд у себя на спине.

— Он наверняка гадает, почему ты так дистанцируешься, — тихо говорит она. — Уверена, он понимает, что ты сознательно его избегаешь.

Я закрываю дверцу шкафа чуть резче, чем нужно.

— Скажи честно… что я ему должна сказать? «Прости, я была пьяна, хотела просто секса, но представляла, что ты — кто-то другой»?

Она смотрит на меня, ее глаза словно янтарь, а я пытаюсь проглотить ком в горле, который кажется невыносимо огромным.

— Тебе стоит с ним поговорить. Уверена, все не так неловко, как ты думаешь.

— Может быть… — мой голос звучит надломленнее, чем хотелось бы. — Но почему-то не получается.

Мила больше ничего не говорит. Вместо этого она молча продолжает раскладывать покупки, ее движения плавны, как течение воды. Хорошо, что она не давит на меня, особенно сейчас, когда мои мысли похожи на осколки стекла.

— Позже соберу вещи, — наконец говорит она и зачесывает непослушную прядь волос за ухо. — Мое такси приедет завтра в шесть. Я тебя разбужу. И сделай кофе — крепкий и черный, как ночь, — ухмыляется она, а я уже знаю, как сильно буду скучать по ней.

— Смело с твоей стороны будить меня так рано, — ворчу я с намеком на улыбку.

— За время этого визита я снова поняла, как ты устроена: как часовой механизм — сломанный, но неизменно надежный в своей поломке.

Я едва заметно усмехаюсь.

— То есть теперь я официально на попечении?

— Нет. Просто как сестра. Моя сложная, удивительная сестра.

Она улыбается, подходит ближе и молча обнимает меня за плечи. Я тут же прислоняюсь к ней и вдыхаю знакомый аромат ее шампуня: ваниль с легким оттенком дома — как свежеиспеченное печенье зимним вечером.

— Ты иногда действуешь на нервы, — шепчет она мне в волосы, крепче прижимая к себе.

— Ты тоже. Как заноза под ногтем.

— Но я все равно тебя люблю.

— Все равно? — притворно возмущаюсь я, приподнимая брови.

— Именно. Из-за всех твоих острых углов.

Я тихо смеюсь у ее плеча, звук едва слышен, как первые капли летнего дождя.

Благодаря ей я понимаю, что даже самое темное время когда-нибудь заканчивается. И что я смогу дышать и дальше, даже без нее, если придется.