Авангард. Четвертый всадник (СИ), стр. 17

Единственное живое место Южная Америка, с зеленым пятном в районе бассейна Амазонки. Но не весь материк сохранился в целом состоянии, даже с орбиты видны дымы и черные проплешины на местах крупных городов. Сеттинг киберпанк здесь, значит, создан таким образом, что вся планета кроме одного континента превратилась в непригодную для обитания среду.

Интересно, а время здесь условно замерло, или потом по мере успокоения природы и радиационного заражения можно будет другие континенты осваивать? Если пространство миров-отражений искусственно терраформируемое, то наверняка можно «плоские миры», как их называл Здравомыслов, превратить в полноценные копии нашей главной планеты? Тем более что картинка из панорамного коридора космической станции совершенно конкретно показывает, что непосредственно этот мир киберпанка никакой не плоский.

— Вперед идите, — произнес позади Гольдштейн, отвлекая меня от созерцания заметно потрепанной планеты.

Про творца-основателя за спиной, кстати, почти забыл. Не получается принимать его всерьез — действует как дилетант, я даже со связанными руками легко могу его сейчас вырубить. Другое дело, что на запястьях пластиковые стяжки — остановка времени не рекомендует пространственные изменения, так что не уверен, что смогу без последствий освободиться в замершем мгновении. В ином же случае может охрана набежать, так что пока подожду продолжения и более удобной возможности.

Не оборачиваясь, двинулся вперед — мы сейчас в условном «низу», так что задрав голову я рассматривал теперь саму космическую станцию. Она представляла собой несколько огромных колец с угловатыми наростами модулей, медленно вращающихся вокруг центральной оси, соединенных с ней многочисленными переходами.

Пройдя по длинному, слегка изгибающемуся обзорному коридору, мы подошли к очередным белым дверям. Здесь Гольдштейн снова поставил меня лицом к стене, потом подтвердил доступ по биометрии и через открывшиеся створки завел в помещение, размерами аналогичное портальному залу. Только здесь по окружности все уставлено пультами и мониторами, отображая телеметрию по станции. Надписи на английском, большое количество пиктограмм, но все интуитивно понятно. Мельком глянув, отметил самые разные статусы: уровень кислорода, положение на орбите, тонус биологических организмов, причем в разных стадиях — от анабиоза и стазиса до бодрствования, заряд охранных роботов на каждом уровне, общий уровень стресса сотрудников управления и обслуживания.

Отдельное место в помещении занимали три массивные капсулы. Две пустые, третья занята — верхняя крышка прозрачная, за ней угадывается покрытое изморозью и ледяными кристалликами лицо. Ну да, как и предполагал, Гольдштейн собирается выключить меня из игры, изолировав — без физической смерти, чтобы не переродился. И еще предполагаю, что погруженный в стазис обитатель капсулы и есть правительственный агент, у которого получилось сохранить контроль над поселением в Аргентине.

— Аксель, еще раз предупреждаю, что я не так силен в умении бить людей, как вы, поэтому максимально напряжен и насторожен, — заговорил Гольдштейн, держа меня на прицеле. — Если вы сейчас совершите любое резкое движение, я прострелю вам ноги, дождусь пока вы потеряете сознание, после окажу первую помощь и загружу в капсулу. Полный показатель здоровья для введения в стазис не обязателен, зато вы можете умереть при попытке вывода из этого состояния, имейте в виду. Так что решайте, либо вы ведете себя прилично, не ухудшая для нас обоих ситуацию раздеваетесь и ложитесь сейчас в капсулу самостоятельно, либо будет по-плохому.

Вместо таких ребусов Гольдштейн мог бы использовать парализатор, но подсказывать столь очевидный факт темному творцу-основателю я не стал.

— Руки как я себе освобожу?

— Вон стойка у терминала, можете перетереть стяжки об нее.

— Это будет небыстро.

— Приближаться я к вам не буду, даже не надейтесь. И двигайтесь максимально медленно и плавно, в ответ на любое резкое движение я буду стрелять.

Подойдя к стойке, я повернулся к ней спиной и сев на пол, начал перетирать об острый край пластиковые стяжки.

— Пол, процесс небыстрый, может пока ответите на несколько вопросов?

— Может и отвечу. Но имейте в виду, у меня палец дрожит, если что при любом подозрении на вашу попытку агрессии нажму на курок моментально.

Нажать можно на спусковой крючок, а курок спускают, но говорить я об этом конечно же не стал — армейский опыт от подобных поправок отучил давным-давно.

— Зачем вы поддерживаете уничтожение нашей планеты в ядерном огне?

— Вы преувеличиваете.

Значит, я оказался прав в своей догадке — Гольдштейн прибыл в подземный бункер не с попыткой предотвратить ядерную эскалацию, а с противоположной целью. Плохо, что прав я только сейчас, а не тогда, когда надо было.

— Но ведь ядерная эскалация будет стоить миллиарды жизней.

— Это меньшее зло.

— Что же тогда зло большее?

— Процесс объединения миров пошел бесконтрольно, и если его не остановить превентивными мерами, то над нами нависнет экзистенциальная угроза.

— Можете пояснить?

— Вы слишком долго перетираете стяжки.

— Они же пластиковые, а я стараюсь делать все медленно и аккуратно, чтобы без лишних движений. Так объясните, в чем состоит эта экзистенциальная угроза?

— Объединенная жизненная аура всех людей, анима, есть не что иное как открытое нами параллельное измерение, условно обозначенное как «Мир-Отражение». С технической точки зрения это энергетический контур планеты, который команда ученых под нашим с Петром руководством смогла настроить и превратить в искусственно терраформируемую и ресурсно-пригодную для жизни среду. К сожалению, достичь успеха с первого раза нам не удалось и если сейчас не предпринять никаких действий, то вышедшая из-под контроля энергетическая аура просто поглотит Землю в космологическую сингулярность. Вы помните, как на ваших глазах взорвалась женщина в ресторане?

— Конечно.

— Я читал ваши показания, там было указано, что изображение фигуры Оксаны Осипович перед аннигиляцией казалось размытым. Тогда этот процесс занял несколько секунд, в масштабах планеты подобное будет чуть дольше, но результат в итоге выйдет аналогичным — большой взрыв с полным расщеплением.

— Благодарю, теперь угроза ясна. Но для чего нужно столь резко сокращать население, как это поможет?

Можно, конечно, было использовать другие слова. Но если спросить: «Зачем убивать миллиарды человек?», Гольдштейн скорее всего обидится и отвечать не станет, поэтому вопрос сформулировал как сформулировал.

— Каждый человек вносит свою лепту в массив энергетического контура. Меньше людей, меньше энергии, и как только ее объем одномоментно станет критически низким, а очередь на перерождение непомерно большой, алгоритм процедурной генерации Системы активирует программу энергосбережения, разрывая создавшиеся связи через портальные пути, после чего каждый мир-отражение будет жить самостоятельно и опасность энергетической перегрузки пропадет как минимум на несколько веков.

— Так вот для чего вы решили устроить большую перезагрузку. Как Великий Потоп, да?

Гольдштейн на вопрос не ответил, никак даже на мои слова не отреагировав. Интересно — помнится, когда я задавал подобный вопрос Здравомыслову, когда тот еще был в статусе управленца миров до отстранения Системой, у того глаза аж молниями засверкали от возмущения, настолько ему был неприятен вариант массового убийства.

— Пол, неужели нет других путей решить проблему?

— Аксель, вы слишком долго пытаетесь перетереть пластиковые стяжки, я начинаю нервничать.

Значит, такие пути есть — иначе не вижу смысла переводить тему. Что сложного просто сказать: «Нет, таких путей нет»? Можно даже добавить: «К большому сожалению». Но не сказал и не добавил.

— Да я уже все, — показал я Гольдштейну свободные руки.

— Отлично. Теперь раздевайтесь, ложитесь в капсулу. Не волнуйтесь, для вас это не шаг в вечность — как только все будет готово к разделению миров, я верну вас и позволю отправиться на Землю или в Средиземье, или на Пандору, в общем куда выберете. Я никоим образом не тиран и не убийца, я всего лишь хочу спасти наш мир.