Последнее убежище, стр. 6

Я делала что могла. Когда другие шушукались, я опровергала слухи. Тем, кто исподтишка бросал на Габриэля гневные взгляды, смотрела прямо в глаза.

Увы, моих усилий оказалось недостаточно. Однажды утром Габриэль вышел из дома к машине и обнаружил ее с разбитыми зеркалами. Заезжая в тот же день в гараж, увидел на воротах выведенное красной краской из аэрозольного баллончика слово:

УБИЙЦА

Кто смог бы жить в подобной обстановке? Габриэль не смог. Переехал на Западное побережье и начал жизнь с чистого листа в Сиэтле.

Я понимала его желание убраться подальше. Но почему вдруг Сиэтл? Мы ни разу там не были.

– Вот именно, – вздохнул он, когда я задала вопрос.

– Как насчет Флориды? – поинтересовалась я. – Техас, Иллинойс?

Почему не выбрать другое место за пределами Трех штатов [4], но на нормальном для меня расстоянии?

Увы, мне не удалось его переубедить. Габриэль был решительно настроен уехать как можно дальше от Нью-Джерси.

Чего ради, спрашивается?

История с Энни пристала к нему, как вторая кожа. Прошло почти девять лет, однако активные пользователи соцсетей до сих пор пируют на останках, выдвигая блестящие гипотезы и оперируя разными документами.

Я пыталась быть рядом с Габриэлем и все же его потеряла. Во всех смыслах.

Но теперь решила: сколько можно?

Габриэль открывает бутылку минеральной воды из мини-бара и, сделав пару глотков, передает ее мне.

Я могла бы взять вторую – мини-бар входит в стоимость номера и каждый день пополняется, словно по волшебству, однако от старых привычек избавиться нелегко. Столько лет мы жили впроголодь, поэтому до сих пор до блеска вычищаем тарелки, суем в карман недоеденные батончики мюсли и не оставляем ни крошки в пакетиках из-под чипсов. Дома, в тех редких случаях, когда Чарли отказывается от завтрака, я высыпаю его обратно в пакет с кормом.

Отпив из бутылки, убираю ее в мини-бар.

Габриэль сидит на краешке кровати, и я инстинктивно принимаю ту же позу. Бросаю на него взгляд и, закрыв лицо ладонями, шепчу:

– Я должна поговорить с копами.

– Что? – распахивает глаза Габриэль.

– О том, что я видела сегодня ночью. О Сабрине и Уильяме. Копам следует знать…

– А-а, да.

Мне в голову вдруг приходит неожиданная мысль, и я отнимаю руки от лица.

– Габриэль, ты тоже их видел?

Он молча хмурится.

– Ну, ночью. Когда я вернулась в номер, тебя не было. Ты ведь выходил на улицу? Слышал их разговор?

Габриэль мрачнеет, и я знаю, что он ответит.

– Ну да, слышал. Кое-что. Совсем немного. Похоже, они ругались. – Сейчас скажет: но… – Но я шел в другую сторону, к зоне отдыха. – Он опускает глаза и слегка краснеет. – Не хотел встревать. Не хотел и не мог. Я всегда стараюсь избегать конфликтов. – Габриэль снова разглаживает помятую Уильямом Бреннером футболку. – Ну, если есть такая возможность.

Я представляю, как это было: сонный Габриэль в спортивных штанах выходит в темноту, услышав на улице голоса. Понимает, что может попасть в эпицентр ссоры между супругами, и его решимость вмешаться мигом улетучивается. Таким я знаю его с детства: оставшись один, он всегда немного теряется. Габриэль смел и способен на многое, но ему требуется поддержка.

Он поднимает на меня взгляд, покусывая губы.

– Жаль, что я не придал происходящему особого значения. Неверное, я мог бы… даже не знаю. – Сглотнув ком в горле, Габриэль продолжает: – Сабрина… мы…

Сверкнув глазами, он отворачивается к окну.

Хм. Что он хотел сказать?

Сабрина, мы?..

Мы… могли что-то сделать?

Мы… могли ее спасти?

Или все-таки мы с Сабриной?

Они общались лишь раз – это был наш четвертый день в «Аре». Мы шли из бассейна в номер, и Габриэль на ходу случайно толкнул Сабрину – или она на него наткнулась. Они остановились, принесли друг другу извинения. Вполне доброжелательно, без всякого вызова. Отчетливо помню, как Сабрина поднесла руку к голове, поправила заколку в виде бабочки и улыбнулась Габриэлю. Нет-нет, это я виновата…

Габриэль потирает переносицу и спрашивает:

– Как думаешь, что произошло?

Я пожимаю плечами.

– Они поссорились, Уильям ее оттолкнул. Или чем-то ударил.

Некоторое время мы молчим.

Даже меня проняло, когда я первый раз увидела чету Бреннеров. Сразу я Уильяма не узнала, поняла чуть позже, кто это такие. А в момент их приезда впечатление было именно таким, какое они и пытались создать: будто смотришь первые кадры красивого фильма. Рев машины, на которой Уильям лихо подлетел к отелю, кипучая энергия, подчинившая себе гостей «Ары», уставившихся на элегантное красное купе спортивной модели, сияние лакового покрытия.

Уильям в белом льняном костюме вышел из броского яркого автомобиля, напоминающего корпус электрогитары, и небрежно бросил ключи служащему отеля. Сабрина выбралась с пассажирского места, сверкнув темными линзами очков в изумрудно-зеленой оправе, непроницаемыми, словно ослепший экран телевизора.

Уже через несколько часов наблюдения за парой я сделала вывод: вряд ли их ждет безоблачное будущее. Но… жестокое убийство?

Нет, разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и другую возможность – несчастный случай. Чисто технически вполне возможно.

Вот только я видела, как лежала Сабрина: лицом вниз, с проломленным затылком.

Габриэль массирует виски. Наверное, тоже обдумывает разные версии произошедшего, отбрасывая их одну за другой.

Если предположить, что Сабрина упала, то, скорее всего, пробила бы лоб или висок. В любом случае разбитая часть головы была бы обращена к земле, когда несчастную обнаружили служащие отеля.

Впрочем, как знать? Допустим, Сабрина падает, пробивает голову о камень, но перед смертью совершает еще несколько движений. Могла ли она проползти несколько футов, пытаясь позвать на помощь, а уж потом потерять сознание?

Ни в коем случае.

Откуда у меня такая уверенность?

Был в этой сцене один нюанс, который я сперва никак не могла для себя сформулировать.

Кровь.

Если Сабрина двигалась бы после падения, за ней тянулся бы кровавый след. Наверняка она попыталась бы зажать рану, и от ее ладоней на песчанике остались бы отпечатки. Ничего подобного я не заметила и в своих ощущениях вполне уверена. Если ночью ты следила за женщиной, а с утра вдруг видишь ее мертвой, в память врезаются мельчайшие подробности.

Следовательно, остается единственный сценарий: на Сабрину напали, ударили ее тяжелым предметом либо с силой приложили затылком о камень.

По спине у меня бегут мурашки. Вот-вот приедет полиция – детективы, инспекторы, уж не знаю кто.

Я встаю с кровати.

– Хочешь выйти? – спрашивает Габриэль.

– Невмоготу сидеть.

Я не кривлю душой – действительно не нахожу себе места.

После смерти Энни я усвоила одну истину: если люди зацикливаются на первой версии произошедшего, переубедить их практически невозможно. Все знали основные подробности: до смерти Энни успела позавтракать, и у нее обнаружили перелом подъязычной кости, а такое происходит в результате удушения. Естественно, родилась гипотеза: Габриэль проснулся, задушил Энни и бросил ее тело в реку в национальном парке в восьми милях от дома. К тому времени, когда полиция сняла с Габриэля подозрения, поскольку против него не имелось ни одной улики, было уже поздно. История укоренилась в сознании публики.

– Немного погуляю, только переоденусь.

Габриэль бросает взгляд на мои эластичные шортики – из-за них он меня дразнил, когда я надела их в первый вечер в отеле. «Собралась в “Сатриале”?» – пошутил брат, намекая на сериал, который мне нравится [5]. Мы рассмеялись, и на секунду показалось, что все снова легко и просто. Это было четыре дня назад, в другой жизни.

Ступив на замощенную плиткой из песчаника дорожку, я спотыкаюсь и подворачиваю щиколотку.