Последнее убежище, стр. 4

Я послушно кивнула, и Эмиль наклонился ко мне через стол.

– Именно поэтому ты должна внимательно меня слушать. Должна учиться, потому что ничего не знаешь. Тебя следует направлять. Если будешь прислушиваться – ты не безнадежна.

Я снова закивала и, сплетя пальцы, подняла руки, как в молитве, хотя Эмиль был против обожествления. Не желал, чтобы его называли гуру или учителем.

– Теперь можешь идти, – отпустил он меня легким движением руки.

Я вышла из кабинета, и за моей спиной бесшумно закрылась дверь.

Гораздо позже я узнала: у Эмиля имелась и вторая кассета. На этой записи были смонтированы кадры, изображающие рыбалку. На ней бились в сетях сотни крупных глубоководных существ с выпученными глазами и выползающими изо рта внутренностями – их организм не выдерживал страшного перепада давления при подъеме на поверхность. Огромные рыбины с пронзившими их плоть крючками, величественные морские хищники, обратившиеся в прах из-за людской глупости…

У недвусмысленной задачки – курица или рыба? – имелся единственный правильный ответ: ни то, ни другое.

Ну почему меня никто не предупредил…

Все обитатели коммуны проходили через тест Эмиля, однако никто о нем не рассказывал. Никто не шепнул, не намекнул.

Впрочем, понятно: тест провалили все без исключения – поэтому все до одного будто набрали в рот воды.

Причем Эмиль никого не просил держать язык за зубами; не было необходимости полагаться на нашу верность – мы и так молчали. От стыда.

Вот и я не испытывала никакого желания рассказывать о полученном уроке.

Много позднее, когда всплыла вся подноготная, люди задавали один и тот же вопрос: каким образом Эмилю так долго удавалось создавать впечатление полной легальности происходящего?

Они не понимали одного: мы были детьми, начавшими в восемь лет жизнь по законам Эмиля. Урок, преподанный с помощью теста, заковал воспитанников коммуны в невидимую броню, под которой бушевали ураганы и опустошающие смерчи. Без Эмиля, который нас учил и защищал от самих себя, разрушительные стихии могли вырваться наружу. Темная сила, таящаяся в глубине сердец, привела бы к концу мира.

Глава 4

Эскаланте, Юта

Когда Габриэль переехал в Сиэтл – после исчезновения Энни, обнаружения ее тела и допросов в полиции, – мы регулярно поддерживали связь. Каждый день переписывались по электронной почте, а три раза в год я наведывалась к нему в гости. Иногда мы вместе путешествовали. Встречались в Йосемити, в Портленде, даже в Ванкувере. Однако время делало свое дело – письма стали короче и уже не изобиловали подробностями. Вскоре переписка сократилась до одного сообщения в месяц, а поездки друг к другу больше не значились в наших ежедневниках. Мы начали видеться дважды в год, потом только на Рождество, а вскоре – как же до такого дошло? – прекратили вовсе.

Потом появилась идея с этим документальным фильмом. Продюсеры намеревались чем-то отметиться в десятую годовщину смерти Энни, и месяц назад я переслала Габриэлю их письмо.

Я ожидала саркастического комментария или, во всяком случае, подтверждения, что письмо отправлено в мусорную корзину, и вдруг в почтовом ящике появилось новое сообщение:

Мы всегда были против такого рода огласки, однако, по всей видимости, Габриэль решил передумать.

У нас с ним всегда были такие отношения: если ты прыгнешь, я прыгну за тобой [3]. Правда, к моменту этой переписки мы не виделись с Габриэлем уже пять лет.

Хочу тебя повидать… Признание далось нелегко. Уехала ведь не я, уехал Габриэль, и он же со временем прекратил писать. Тем не менее я должна была попытаться.

Меня ошеломила его готовность участвовать в документальном фильме. Он улетел за две тысячи миль от дома – туда, где до нашей истории никому нет дела, но даже там оставался под прицелом. А теперь, значит, собирается вылезти из норы?

И дело не только в этом.

Ему необходимо кое о чем рассказать.

Интересно, о чем?

Нам следовало переговорить лично, не по телефону, не по почте и без посторонних глаз. Нельзя было оставлять никаких следов.

Он прилетел из своего Сиэтла, а я из Нью-Йорка. Встретились мы в аэропорту, причем как-то слишком легко: его не было целых пять лет, и вот он уже крепко меня обнимает. Высокий, с разными глазами – один карий, второй голубой.

Разумеется, Габриэль изменился. Пять лет есть пять лет. Белокурые волосы приобрели пшеничный оттенок, появились тонкие складки на лбу, а на внутренней стороне левого запястья – татуировка с годом рождения – и его, и моим, – набитая маленькими римскими цифрами.

Да, время идет, время меняет людей. Вчера ты знал человека, а сегодня он почти полный незнакомец.

Первые лучи солнца пробиваются сквозь плотные занавески, и горы за окном начинают светиться янтарем. Обитающие в пустыне животные разбегаются по своим убежищам. В день приезда Каталина нас предупреждала: «Ночью здесь можно встретить койота». Да, это пустыня – ночью она одна, а днем – совсем другая.

На миг заставляю себя поверить: сегодня все сложится, как я планировала.

Сегодня я поговорю с Сабриной Бреннер.

Совершу добрый поступок. Пустяк, однако эффект от него будет невероятный.

Я встрепенулась от внезапного ощущения, хотя ничего еще не услышала.

Словно земля вздрогнула под ногами. Через несколько секунд птицы в страхе вспорхнут с ветвей, а гости отеля, схватившись за сердце, подскочат в кроватях и обратятся в слух.

Колебание воздуха перерастет в звук.

В заполошный пронзительный крик, который словно молотом разобьет повисший над пустыней купол тишины.

Глава 5

Эскаланте, Юта

Габриэль с испуганным вздохом садится в кровати и хрипло шепчет:

– Что это было?

Не успеваю ответить – он рывком встает. Я тоже с трудом поднимаюсь. Ноги затекли – долго сидела рядом с Габриэлем.

Он включает лампу и зачем-то снимает ее с прикроватной тумбочки, сжав металлическое основание. Собирается защищаться? Но от кого?

– Поставь на место, – говорю я.

С улицы доносятся торопливые шаги; кто-то подходит к нашему номеру, затем шаги удаляются. Я кладу ладонь на ручку двери.

– Подожди! – Габриэль хватает меня за плечо. – Мы ведь понятия не имеем, что там происходит, – бормочет он.