Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 37

Эффект не мгновенный. Муравьи — не птицы, их инстинкты сильнее. Но через две секунды носильщик замирает. Его нить, прежде ровная, начинает дергаться. Он бросает добычу. Разворачивается к муравью, идущему следом, и принимает угрожающую позу.

Возникает микросбой. Поток останавливается. Муравей сзади пытается обойти, натыкается на другого. На три секунды в этом механизме возникает давка, практически хаос. Но затем импульс гаснет, инстинкт пересиливает. Носильщик, словно очнувшись, снова хватает добычу и бежит дальше, а поток постепенно восстанавливается.

Я отключаю восприятие. Голова раскалывается так, будто я пытался сдвинуть этот пень лбом. Прогресс. Хоть и крошечный.

И это тяжелее, чем с воробьями. Их договоры эмоциональны, их легче сбить. Муравьиные договоры — это как вшитые алгоритмы. Чтобы их подменить, нужна точность хирурга, вгоняющего скальпель между нейронами.

Делаю шаг назад, чтобы вытереть лицо, и спотыкаюсь о корень. Падаю на спину. Воздух уходит из легких с глухим хрипом.

Елена, оказывается наблюдавшая из окна, фыркает.

— Опять муравьи довели до слез, о великий муравьолог? — кричит она.

— Лучше… принеси… холодной тряпки, — выдавливаю я, откашливаясь. — Для головы. А то она взорвется, и Орловы… лишатся удовольствия прикончить меня сами.

Смех смехом, а принцип ясен. Учимся менять базовые правила игры в микроскопических дозах. То, что в стае воробьев вызывает ссору, в колонне муравьев — пробку. В отряде людей это может вызвать потерю координации. В Совете домов… Ну, об этом пока рано.

Сейчас пока с теми, чьи договоры сводятся к «еда» и «опасность». Но фундамент заложен. И когда-нибудь перейдем с теми же навыками к тем, чьи договоры написаны кровью, золотом и ложью.

На следующее утро мы собираемся в кабинете.

— Громовы, — докладывает Петров. — Их ниша — промышленная безопасность и сертификация. Держат сеть частных лабораторий и экспертных центров, которые выдают заключения на оборудование, материалы, технологии. Без их «одобрения» продукцию нельзя поставить на госзаказ или продать крупным корпорациям.

Елена свистит.

— И наш клиент что, пытался продавать что-то без их «благословения»?

— Именно, — кивает Петров. — Контракт на поставку партии импортных промышленных контроллеров для модернизации ТЭЦ. Громовы, как конкурирующий производитель отечественных аналогов, заблокировали сертификацию. Придрались к «несоответствию климатическим нормам». А все их лаборатории, внезапно, перегружены на полгода вперед. Клиент Константина уже простоял три месяца на складах с товаром, который нельзя отгрузить.

— Петров, в таких экспертных заключениях всегда есть субъективная оценка, «экспертное мнение». Найди хотя бы одно за последний год, где их лаборатория дала положительное заключение продукту прямого конкурента. Или, наоборот, отрицательное — но с явными нарушениями процедуры.

— Ты думаешь, они сами нарушают свои же правила? — уточняет Елена.

— Они — монополисты в своей нише. Монополисты всегда становятся небрежными, — отвечаю я. — Они уверены, что их заключения — истина в последней инстанции. Значит, где-то они могли схалявить, пойти навстречу «нужному» клиенту или, наоборот, завалить «неугодного» без должных оснований. Нам нужна всего одна такая история. Для точечного шантажа. Мы найдем слабое звено в их системе — конкретного эксперта или руководителя лаборатории, который подписал спорный документ. И предложим им выбор: или они в срочном порядке проводят сертификацию нашего клиента, или мы инициируем внутреннюю проверку качества работы именно этой лаборатории во всех надзорных органах.

— А если они решат, что одного человека не жалко? — спрашивает Петров.

— Тогда мы переходим ко второму этапу. Но сначала попробуем по-тихому. Елена, помоги Петрову. Ищем одну подпись, одно решение, которое нельзя будет защитить перед лицом профессионального сообщества. И покажем, что даже их неприкосновенная экспертиза может быть оспорена. Этого хватит, чтобы они перестали играть в эти игры с нашим клиентом.

Петров и Елена уходят работать. Через день они приходят с информацией.

— Экспертизы мы не достали, — начинает Петров. — Это закрытая система. Но мы нашли кое-что другое. Отзывы и жалобы. На профессиональных форумах, в отзовиках, в обсуждениях на порталах госзакупок. Неофициально.

— И что там? — спрашиваю я.

— Несколько мелких поставщиков, частных фирм, в последние два года жаловались на одни и те же схемы, — подхватывает Елена. — Они подавали заявки на сертификацию в лабораторию Громовых, получали отказ по формальным причинам, а через месяц-два их конкуренты вдруг получали сертификаты на аналогичную продукцию. Имена экспертов не называют, но паттерн ясен.

— Этого мало для официального обвинения, — замечаю я.

— Да, — соглашается Петров. — Но достаточно для вопроса. Для сомнения. У одного из этих обделенных поставщиков владелец — человек принципиальный. Он три года судился с Громовыми и в итоге проиграл, разорился. Он зол и готов говорить. У него сохранилась вся переписка, включая неформальные ответы от менеджера лаборатории, где тот намекал, что «возможности есть, но вопрос упирается в занятость лаборатории и приоритеты».

— Хотя бы так, — говорю я. — Елена, свяжись с этим человеком. Возьми у него разрешение использовать анонимные выдержки из переписки. Петров, сформируй официальный запрос от нашего агентства в ту самую лабораторию Громовых. Не с угрозами. С вопросами. Сошлись на «поступившую к нам в рамках консультации информацию о возможных неточностях в сроках рассмотрения заявок». Приложи анонимные цитаты. Спроси, не является ли такая практика дискриминационной и не противоречит ли она внутреннему регламенту лаборатории и кодексу профессиональной этики экспертов.

Елена кивает, уже что-то быстро печатает.

— Делаем упор на формулировки, — говорю я. — Не «вы нарушаете», а «у нас есть вопросы». Не «скандал», а «прояснение ситуации». Надо создать для них административную проблему, которая будет стоить дороже, чем один контракт.

Через два часа письмо готово. Прочитываю — ну так, сухенько, официально. Мы отправляем его на личные адреса начальника лаборатории и его непосредственного куратора в доме Громовых, которые Петров вычислил через открытые источники.

— Теперь ждем, — говорю я. — Они прочитают, поймут, что кто-то копнул глубже простой жалобы, начнут взвешивать, чем подобное может пахнуть. Им придется либо ввязываться в долгую бюрократическую перепалку, либо убрать раздражитель — то есть разблокировать нашего клиента.

Ожидание занимает несколько часов. После обеда звонит Константин. Его голос слегка усталый.

— Серпов. Они сняли возражения. Сертификация будет проведена в ускоренном порядке. Контракт в силе.

— Быстро сработали, — отмечаю я.

— Ваше письмо… было очень убедительно. Мои принципалы получили копию и были… впечатлены вашей настойчивостью. Платеж поступит сегодня.

Вечером Елена подтверждает: деньги на счету. Первый крупный кейс закрыт. Петров сидит за столом, разглядывая распечатку банковской выписки, будто не верит цифрам.

— И все? — спрашивает он. — Мы же не предоставили никаких доказательств, только вопросы…

— Иногда достаточно правильного вопроса, заданного правильному человеку в правильное время, — объясняю я. — Парни решили не рисковать, чисто, легально и без лишнего шума.

День заканчивается рутиной. Я пишу отчет, Елена заказывает еду. Все спокойно. Слишком спокойно.

Поздно вечером, проверяя почту, я нахожу письмо в электронной почте «Кодекса».